Счастье для дурака

На привокзальной площади, у чугунной ограды, стоявшей здесь, кажется, только для того, чтобы «очертить» границу железнодорожной станции, две девчонки в коротких платьицах играют в «резиночку». Одна держит ногами левый конец контура, правый же наброшен на небольшие столбики ограды. Другая резво, словно молодая козочка, прыгает, делая сперва традиционную «берёзку», затем – «бантик», «платочек», «конвертик», ну и в последнюю, завершающую, очередь – «кораблик». Это такие упражнения игры «в резиночку», которые я знаю – видел не раз, правда, сам никогда не участвовал. Всегда лишь наблюдал за тем – как прыгают.

Тем более, что девчонки занимаются этим увлечённо, зачастую даже не замечая, что в прыжке, а также под пусть слабыми – но и этого хватает – порывами ветра их платьица приподнимаются, открывая для обозрения трусики: в горошек или однотонные – розовые, коричневые, белые, синие...

Отпрыгав весь «комплекс», девочки меняются местами. И теперь «отпрыгавшая», ей где-то лет десять от роду – «отдыхает», а другая «козочка», помладше, ей, наверное, ещё и девяти не исполнилось – приступает в своим «берёзкам», «бантикам», «конвертикам»…

Взлетает платьице, мелькают трусики – и я вновь невольно засмотрелся. Да и что не посмотреть, если никто не возражает…

А вот и мальчик к ним подошел. Примерно одного с ними возраста. Почти вплотную подошёл. И он тоже смотрит.

- Пойдём с нами играть! – кричит ему одна из девочек.

- Пойдём, - соглашается мальчик и тут же встал в контур резинки, сняв его с ограды.

Так удобнее. Всё-таки расстояние между столбиками слишком большое и прыгать неудобно. На ногах держать её гораздо лучше.

Вскоре и мальчик стал прыгать. Но это было уже не так интересно.

- Сходил бы и ты… Поиграл с ребятишками, - раздался над ухом мамин голос.

Вот ещё! Мне уже одиннадцать, я из таких игр давно вырос. Да и не стал бы никогда играть в девчоночьи «резиночки».

Тем более, что мягко говоря, очень уж я упитанный для таких прыгалок… Это когда на уровне ступней или голеней резинка, то ещё нормально получится, а ближе к коленям – уже сложно.

Опозориться можно, если не допрыгнешь.

Да и не звали меня. Того мальчика вот позвали, а меня нет.

- Не хочу! – ответил маме.

- Ну и зря. Нам ещё долго здесь сидеть. До поезда полтора часа.

- Ничего. Посижу…

- Ну как знаешь.

А пару минут спустя:

- Может быть, всё-таки пирожок съешь или сосиску? Проголодался поди…

- Нет. Не хочу!

- Зря, конечно. Нам ещё долго сидеть… Ну, тогда иди с ребятишками поиграй…

- Не хочу!

Вот ведь пристала. Поиграй да поиграй… Покушай да покушай…

И как только ей объяснить, что не гожусь я для таких игр. Да хотя бы из-за того, что кушать меня заставляют слишком часто и слишком много. Чуть ли не силой «толкают» в меня пирожки да котлетки всякие, жареное да пареное, сладкое и хрустящее. И не только мама, бабушка – туда же, и тетя, и двоюродная тетя…

- Будешь хорошо кушать – здоровым и сильным вырастешь. И никто тебя обидеть не сможет…

А вот же – обижают! Да ещё как! И жиртрестом дразнят, и подножки подставляют, а после дружно хохочут, когда падаю, не сумев сохранить равновесие. А также постоянные тычки да подзатыльники.

Ответить хочешь? А ты – догони!

Сильный ты? А мы – ловкие!

И потому только и остаётся, что либо реветь от обиды, либо, старательно сдерживая в себе накапливающуюся злость, строить планы будущей мести.

«Надо уметь сдачи давать», - учит отец. И дядя, который частенько к нам заходит, он того же мнения.

Да я и сам хочу научиться. Вот только постоянно какой-то барьер передо мною. Я не могу ударить человека по лицу, пусть он и обидчик мой, и прохода не даёт.

Не могу – и всё!

Как-то подумал – всё это от слабости физической. Попробовал в секцию записаться. На греко-римскую борьбу… Хотелось на дзю-до, но мест не было… Но и здесь надолго не задержался. Лишь на две недели. Впрочем, мог и после первой уйти. Тренер как-то сразу меня не воспринял:

«Куда мне такой увалень нужен!».

Да и ребята хуже чем в школе стали насмехаться да козни начали строить: то тычки, то подножки…

Так и бросил.

К тому же требовал тренер обязательно – иначе нельзя – диету особую соблюдать, а как это объяснить маме? У нее на всё свой расклад: «Сначала поешь, как следует, а после все тренировки свои делай!».

Вот и весь разговор. Видимо, не суждено мне быть сильным…

А когда домой с заплаканными глазами возвращался или в синяках – мама начинала тут же читать нравоученья. Мол, драться – это нехорошо, это не правильно… Любой спор можно словами решить.

Словно это я сам, по доброй воле, в драку лезу. Не умею я драться, а синяки от того, что меня просто доводят и бьют. Не сильно, но обидно.

Но разве маме о том скажешь? Как-то однажды случайно вырвалось, а она тут же:

- Я завтра же к учительнице пойду разбираться!

А это самое плохое, что можно придумать. И так считают «маменькиным сынком», а тут еще начнут ябедой обзывать. Да ладно бы только обзывать – и относиться будут как к «последнему» предателю.

Был в параллельном классе такой мальчик – Витька Малов. Вот так же пришла мама его пожаловаться классной руководительнице, после чего двух главных хулиганов – по её настоянию, «обеспечили» неудами по поведению в четверти. И что? Так ещё хуже стало… Все пацаны класса против Витьки ополчились. «Тёмную» устроили. На выходе из школы накинули на голову плотную чёрную тряпку, он даже не успел увидеть – кто это сделал, и «отдубасили» кулаками да ногами, пока уборщица не выбежала и не разогнала ватагу… А на другой день на парту записку подкинули – мол, теперь каждый день так будет.

И били…

Три дня били, пока Витька совсем не перестал в школу ходить. Вроде как заболел.

А потом кто-то узнал, что его в другую школу перевели.

И уже скоро все позабыли о стукаче-однокласснике. По крайней мере, никто больше не вспоминал.

На других переключили своё «рвение».

А я вот хорошо тот случай запомнил. И, вспомнив, сразу в слезы:

- Мама, не надо… Не ходи!

А она в ответ, словно специально:

- Нет уж. Схожу обязательно.

- Не ходи. Прошу тебя!

Слово за слово всё-таки согласилась не ходить. А я клятвенно пообещал, что сам во всём разберусь.

- Но только словами, - предупредила мама.

- Словами, - согласился я, понимая при этом, что слова здесь не помогут.

Да и созревший в моей голове план на словесное убеждение как-то «не тянул».

Лишь одно оставалось… Ничего другого придумать не смог…

На следующий день, лишь мама отправилась в магазин – а это обычно затягивалось надолго, я залез в отцовский ящик с инструментом. Точнее – он даже не ящик, а старый и объемистый чемодан, стоявший под железной родительской кроватью.

Ох и тяжелый!

С немалым усилием вытащил его на половик и, порывшись среди всяких железок – в основном запчастей для легковых автомобилей – их отец то и дело притаскивал со своей работы, я отыскал старый и уже немного поржавевший раскладной нож. Он здесь с давних времён лежал, и я надеялся, что отец про него особенно и не вспомнит.

Тем более, рядом лежали другие ножи. И раскладные, и обычные.

С большим трудом отогнул лезвие. Небольшое, сантиметров на десять. Но и такого хватит, чтобы попугать зарвавшихся «орков-уродов», как про себя своих одноклассников называл.

Они ведь только когда толпой и с более слабым храбрые. А стоит показать силу, так тут же свой трусливый нрав проявят. Пощады просить станут.

«А я буду улыбаться и тянуть с решением – и пусть меня боятся…».

Так подумал, пока рассматривал слегка покрывшееся пятнами лезвие. Потом взял из чемодана точильный брусок и начал его «светлить».

«Они ещё узнают – кто я…».

«Они ещё поплачут передо мной…».

И утром, впервые за многие месяцы наполненный уверенностью и задором, я вышел из дома и по дороге в школу тихонько напевал вдруг привязавшуюся песенку:

Посреди лесной страны

Проживало племя,

По законам старины

Выбривало темя,

Били зебру круглый год,

Зубра и изюбря.

И вождями тот народ

Управлялся мудро.

Если вождь был стар и глуп,

Действовал обычай:

Из вождя варили суп

Вместо рыб и дичи.

И, собравшись в тесный круг,

Ели с чистым сердцем,

Посыпая теплый труп

Острым красным перцем…

(«Песенка тамтамов». Автор слов Павел Ватник)

Накануне вечером эта песенка, наверное, раз двадцать звучала у соседей за стенкой. Они что-то отмечали – то ли день рождения, то ли поминки.

Скорее второе. Слишком уж лица у них были хмурые, когда выходили в тамбур, а в замутненных глазах прямо-таки сквозила беспросветная тоска. А что музыка играла… Так ведь есть в истории примеры. Древние скифы своих родственников в последний путь как раз провожали с песнями и плясками. И чем громче звучали эти песни и пляски, тем более величественными считались похороны.

Ножик лежал в кармане брюк, и я то и дело опускал туда руку, чтобы почувствовать приятный холодок стали.

А в голове билось лишь одно: «Пусть только кто-нибудь хоть что-нибудь попробует мне сказать…».

Когда я вошел в школу и переодел в раздевалке сменную обувь, меня уже распирало от нетерпения:

«Ну когда же появится «злодей», который будет делать что-то плохое для меня… И тогда я…».

«А что я тогда?... Что я сделаю?...».

Этого я пока ещё не знал и сам, но был уверен, что сделаю что-то такое, из-за чего в школе отношение ко мне изменится.

Раз и навсегда!

И вот он – Костик Погодин. Не самый плохой паренёк, но всё-таки один из тех, кто мне совсем не друг.

- Что это ты какой весёлый? Давно «люлей» не получал? – усмехнулся он, глядя на меня в упор.

- А ты попробуй! – кажется даже через чур вычурно ответил я и достал нож.

Как мне показалось, сперва он, ничуть не испугавшись, с немалым любопытством посмотрел сначала на нож, потом на меня. Видимо решил, что прикалываюсь. Однако уже через пару секунд, видимо рассмотрев мою «нахмуренную решимость», слегка побледнел. И как мне показалось – по крайней мере, я очень надеялся на это – уже готов был молить меня о пощаде, ползая по полу на коленках и заливаясь горькими слезами.

Я даже приготовился диктовать свои условия. Но вдруг…

Но вдруг, его мимолетное «оцепенение» растаяло без следа и на лице вновь заиграла ухмылка.

И уже впору мне было растеряться от внезапной перемены настроения соперника, и я должен был понять, что здесь что-то не так…

Но не успел…

И в следующее мгновение почувствовал, что падаю.

И падал я не просто так. Чья-то рука обхватила меня сзади за шею, а другая схватила запястье руки, сжимающей нож.

Пальцы безвольно разжались, и нож, моя последняя надежда, упал на покрывающий пол линолеум.

Все случилось так быстро, что я не успел ни вскрикнуть, ни удивиться, ни испытать чувство обиды за то, что, казалось бы, такой хороший план вдруг безнадёжно рухнул.

И рухнул он вместе со мной.

Я уткнулся подбородком о твёрдый пол, слегка ободрав кожу, и вокруг головы сразу «забегали» искорки.

- Ну, ты и дурак! – раздался надо мной знакомый голос.

Подняв глаза, увидел Дражёна Разгуляева, восьмиклассника, который к нашему 4-му «Б», в общем-то, не имел никакого отношения, но был известен всем как чемпион города по дзю-до. В своём возрасте, конечно. А ещё, вдобавок ко всему, был назначен на сегодня дежурным по этажу. Чтобы за порядком следить.

Вот он и проследил…

- И что мне с тобой делать? – подал голос Дражён, уже «играя» моим ножиком – то закрывая, то открывая лезвие.

- А что хочешь! – хмуро ответил я и провел указательным пальцем по хлюпающему носу. Я едва не разбил его – подбородок спас, на котором, вероятно, появится огроменный синяк. И как я буду объяснять его родителям?

Впрочем, было понятно, и внутренне я уже начал готовиться к этому, что объяснять придётся многое. Не только родителям, но и классному руководителю, а, возможно, даже директору школы.

Действительно – дурак!

И даже не потому, что нож в школу принёс, а потому, что бездарно его использовал и вновь оказался в дураках.

***

«Три-пятнадцать-десять-двадцать!», – девчонкам, по видимости, уже надоели резиночки, и они переключились на другую игру. Сразу после считалочки прыгнули. Кто вправо, кто влево, кто вперёд. И замерли каждая в своей позе, внимательно рассматривая друг друга.

Мальчика среди них уже не было, как-то незаметно для меня он ушёл, но добавилась так же незаметно ещё одна девчушка, по виду младше других, также в очень коротеньком цветастом платьице, с длинной косой туго закрученных русых волос. А ещё, что странно, была она босиком, бежевые сандалии стояли у ограды.

- А теперь пусть Вита водит!

- Три-пятнадцать-десять-двадцать! – охотно крикнула новенькая, и девчонки вновь прыгнули.

Интересное имя. Необычное… Сейчас всё больше Светы да Наташи, Насти и Кати, даже две Милены учатся в моём классе. А вот Виту встречаю в первый раз.

Вообще разные имена встречаются. Тот же Дражён. Хотя сам он всех всегда уверял, что зовут его Дражен, с ударением на первом слоге. Только вот на школьной Доске почёта почему-то написали через ё. Поэтому, наверное, был он сердит на весь мир, в спортивных борцовских поединках никому спуску не давал, и в школе никого обычно не жаловал.

Его отец, как рассказывали, а слухи они быстро разносятся, если все живут в одном микрорайоне, по национальности был то ли хорватом, то ли сербом. Мальчик, похоже, сам толком не знал про это, как и о том, где вообще обитает его отец. Его мама видимо, на эту тему всячески старалась избегать разговоров, записав сына русским, лишь проставила ему отчество Андреевич, то ли по имени настоящего отца, то ли как самой захотелось. И был тот Дражён (Дражен) Андреевич грозой всей хулиганистой пацанвы школы. И когда его назначали дежурным по этажу, то все знали – никакое нарушение школьной дисциплины не пройдёт безнаказанным…

Недаром же его одноклассники порою в шутку говорили «Дражён – раздражён!», а вот младшие прозвали его «Дракон», и особенно держались начеку. Ведь на переменке ну как вволю не побеситься, по лестницам и как по коридорам не побегать? Но лишь только раздавался крик: «Шухер! Дракон идет!», все тут же бросались врассыпную... Ведь, если кого Дракон поймает, то, мало того, что уши надерёт докрасна и от души подзатыльников наставит, так ещё потащит в учительскую, а то и к самому директору школы Владиславу Вячеславовичу для последующего наказания. Потому и я ничего хорошего не ждал.

Как только на ноги поднялся и увидел причину своего падения, тут же стал к самому худшему готовиться. И уже в мыслях репетировал – как с директором общаться буду.

Если по имени-отчеству – то как-бы не сбиться ненароком… Ведь это же придумать надо вот так – Владислав Вячеславович. Язык сломать можно… Хотя что говорить – меня самого Станиславом назвали, сокращённо Стасиком. Хотя сами родители Славиком зовут, но вот у одноклассников есть выбор. И они всегда выбирают, что обиднее... «Стасиками» порой тараканов называют, которых нужно давить безжалостно. Вот на этом основании и «давят» меня одноклассники.

А сейчас ещё и директор начнёт «давить». Ну и, конечно, кроме директора, главный страх – «что родители скажут». Отцовский ремень он ведь больно бьёт. Очень больно…

Однако случилось чудо. А как иначе объяснить, что Дражён, вместо того, чтобы тут же «тащить» к директору «на заклание», лишь посмотрел на меня презрительно, а затем подошёл к окну, открыл фрамугу и выбросил мой ножичек прямо в сугроб. После этого, повернувшись ко мне, тихо но твердо произнёс:

- Живи пока! В другой раз точно к директору отведу. Понял меня?

- Понял, - ответил я унылым голосом.

Ничего более не сказав, Дражён ушёл по своим делам. А мне оставалось поспешить на урок, о начале которого призывно сообщил звонок.

Учёба, естественно, на ум не шла. Какая уж тут учёба?

То и дело поглядывал на Костика Погодина, стараясь проникнуть в его мысли – что он успел рассказать друзьям-приятелям и к чему мне готовиться?

Всё время ждал плохого. Сжимался внутренне, когда урок сменяли перемены. Ждал – сейчас подойдут целой толпой и начнут «разбираться». Или же после окончания уроков это случится.

Но обошлось. В тот день ко мне так никто и не подошёл. Меня, как казалось, просто не замечали. Однако, лишь прозвенел последний звонок, я не мешкая, рванул в раздевалку и, «пулей вылетев» из школы, помчался домой. Забежав за ближайший угол, осмотрелся и не увидел никакой погони. Меня никто не преследовал. Я никому не был нужен. И потом не трогали несколько дней. Так что я даже терялся в догадках, что будет дальше? Неужели я так всех испугал, что от меня теперь отстанут? Хотелось в это верить, но в то же время я прекрасно понимал: такое вряд ли случится. И когда всё вернулось назад, ничуть тому не удивился.

Повторять историю с ножом уже бессмысленно и нужно было придумывать что-то новое дабы получить у одноклассников хоть какой-то авторитет. И для начала попробовал научиться курить.

Эта идея возникла спонтанно. Возвращаясь из школы, увидел у бордюра сигарету – целую, словно её кто-то только что потерял. Оглядевшись по сторонам, мгновенно, пока никто не увидел, поднял её и засунул в портфель.

Вблизи своего двора курить не решился, а вдруг кто из знакомых увидит и маме или папе расскажут. Поспешил в соседний микрорайон, где меня уж точно никто не знает, и по пути купил спички.

Раскурить сигарету долго не получалось. Она почему-то не загоралась, а сообразив, что дым нужно втягивать в себя, тут же истошно закашлял. Во рту появился неприятный вкус, на глазах выступили слёзы. На меня стали оглядываться прохожие, но мне было уже всё равно.

Понятно, что, когда пацанам хочется «побахвалиться» своей «взрослостью» и как-то её «продемонстрировать» – сигарета в зубах выглядит весьма эффектно… Мол – учитесь салаги. А если ещё в кругу друзей-приятелей целую пачку из кармана вытащить, показав, что не просто где-то «стрельнул», а уже такой взрослый, что в магазине продали – так это «сверх-шик» получается. И на этом можно из категории «изгой-чмо» перейти ну хотя бы в «нейтральную», когда никому до тебя «нет никакого дела».

Вот только, как оказалось, есть во всём этом и другая сторона.

Впрочем, ради смены «категорий» я уже был готов терпеть и «едкий дым», и многое другое. Может быть, попытаться быть похожим на тех «отвязных» хулиганов, которые всё время пытаются сделать невыносимой мою жизнь. И вовсе не потому, что я так сильно им противен, а просто им тоже для самоутверждения нужен «загнанный кролик».

Я не хочу быть этим кроликом, но и своего «кролика» искать не хочу. А это значит – должен показать, что званием «маменькина сынка» меня наградили ошибочно, что я могу быть такими же, как они, и достоин того, чтобы меня не «трогали» без веской причины. И ничего иного не оставалось, как идти на определенные «жертвы».

- Это же надо, не успел четвертый класс закончить, а уже на учёт в милицию попал, и на комиссию по делам несовершеннолетних нас вызывали, позор-то какой, и как теперь людям в глаза смотреть… - сокрушалась потом мама.

Конечно, для неё это разбирательство стало шоком. Как же так... Любимый сыночек, для которого всегда всё возможное делали – и одет, и обут, и накормлен – «вдруг оказался таким… таким…», – даже слова подходящего к совершённому мною поступку подобрать не смогла, поэтому бросила в сердцах:

- Даже видеть и слышать тебя не хочу – уйди прочь в свою комнату… И чтобы сидел там безвылазно! Никакой тебе больше улицы!

Отец говорил мало. Да и зачем? Ведь когда «говорил» ремень, все было понятным и без слов.

- Ну зачем, скажи, ты поджёг эти ящики у стены магазина? Кто тебя надоумил? Чем они тебе помешали? - попыталась влезть ко мне в душу мама. Но мне сказать нечего.

Помешали вот… Собственно даже не мне, а Толику из четвертого подъезда, который учился в одной со мной школе, только на класс старше. А я к этим ящикам даже близко не подходил… Но об этом говорить не нужно.

Во-первых, уже ничего не докажешь, и административное наказание никто отменять не будет. А, во-вторых, если разнесётся, что я всё-таки наябедничал, в смысле – рассказал всю правду, пусть даже не ментам, а маме – всё равно «стукач». А значит – перенесённые лишения были напрасны.

Да – ящики горели. И поджёг их Толик. Но когда прибыли вызванные кем-то менты, Толик вдруг исчез из поля зрения, словно и не было его вовсе. И, соответственно, нашли не его, а меня. Потому что какая-то соседка рассказала участковому, что видела меня и… ещё какого-то мальчика, крутящихся у задней стены магазина незадолго до пожара.

Пожар, конечно, громко сказано. Ну, сгорели ящики из-под фруктов, ну закоптилась немножечко кирпичная стена – да и только… Тем не менее, участковый записал себе это происшествие в актив, в том смысле, что сумел раскрыть его «по горячим следам».

…Ведь когда меня «повязали» и доставили в так называемый ОПОП (опорный пункт охраны правопорядка), я не стал ни в чём отпираться. Сказали, что это я крутился у места будущего пожара, значит, это я крутился. Сказали, что это я поджёг пустые ящики из-под фруктов, значит, это я поджёг. Как водится, вызвали родителей (пришла мама), составили протокол и наложили административный штраф.

А потом ещё вызывали в комиссию по делам несовершеннолетних. И там мне и маме пришлось выслушивать долгие нудные нравоучения, извергаемые теткой в милицейской форме. А ещё о случившемся сообщили в школу, где меня автоматически поставили на особый учёт, и «неуд за поведение». А ещё, кроме домашней порки, последовали упреки – «Хотели тебе новые джинсы купить, а теперь деньги ушли на оплату штрафа. И поэтому, дорогой, летом будешь ходить в старых».

Конечно, я мог бы всего этого избежать. Если бы «сдал» Толика. Но я же не стукач!

Это как же я потом друзьям-товарищам буду в глаза смотреть, если начну сдавать их одного за другим? Ну а то, что фактически подставил меня Толик, так это не со зла, не по умыслу. Всякое бывает – так вышло…

К тому же в классе мой рейтинг вдруг резко подскочил, и на меня начали смотреть другими глазами. Кто-то даже сказал ласкающую ухо фразу: «А он неплохой парень…».

Я не знаю сколько продлится это хорошее, но ведь и краткий миг спокойствия стал настоящим блаженством…

…На летние каникулы «за плохое поведение» меня на всё лето отправили к бабушке в деревню. Так сказать, чтобы оторвать от плохих компаний.

Мама так и сказала: «Будем тебя от улицы «отваживать». В том смысле, «от всяких там плохих компаний».

- Вот побудешь всё лето в одиночестве, поймёшь – как себя вести нужно, - сказал на прощанье отец, уезжая домой.

А я собственно был даже не против…