Щелкунчик и Мышиный Король

Рождество

Двадцать четвертого декабря детям советника медицины Штальбаума целый день не дозволялось заглядывать в залу, а уж в соседнюю с ней гостиную - и подавно.

Фриц и Мари (так звали детей) сидели в маленькой комнатке позади залы, забившись в уголок; наступали долгие вечерние сумерки, тьма сгущалась, и детям было очень не по себе, оттого, что не внесли света, как и полагалось в этот день.

Фриц чрезвычайно таинственным шепотом поведал младшей сестренке (ей только что исполнилось семь лет), как сегодня с самого утра в запертых комнатах чем-то стучали, шуршали и шелестели. А еще недавно по коридору прокрался некий маленький господин с большим ящиком, но он-то, Фриц, точно знает, что это никто иной, как крестный Дроссельмайер. Тут Мари всплеснула руками и воскликнула:

– Ах, что-то приготовил нам крестный?

Надворный советник Дроссельмайер, маленький, тщедушный человечек с морщинистым личиком, был нехорош собой: на месте правого глаза у него был черный пластырь, а волос совсем не было; поэтому он носил великолепный белый парик, весьма искусно сработанный из стекла. Крестный и сам был большой искусник: он разбирался даже в часах и сам умел их мастерить. И если какие-нибудь чудесные часы в доме Штальбаумов вдруг простужались и не могли больше петь, – тут-то и приходил крестный Дроссельмайер, снимал свой стеклянный парик и желтый сюртучок, повязывал голубой фартук и принимался колоть бедные часы острыми инструментами, так что маленькой Мари их было ужасно жалко; но вреда часам от этого не было, напротив, они тут же оживали и сразу же начинали добродушно ворчать, бить да петь, - и все в доме этому очень радовались.

В карманах крестного, когда он приходил в гости, вечно находилось что-нибудь славное для детей, - то человечек, который закатывает глазки и отпускает уморительные комплименты, то табакерка: откроешь, а оттуда выскочит птичка, а то и еще что-нибудь. А к Рождеству он непременно создавал уж что-то совсем необыкновенное; такая игрушка стоила большого труда, и оттого родители сразу убирали подальше драгоценный подарок.

– Ах, что-то приготовил нам крестный?! – воскликнула Мари.

Фриц считал, что не что иное, как крепость с уймой славных солдатиков – они бы там маршировали взад и вперед и эк-зер-ци-ро-ва-ли, а потом бы пришли другие солдатики, чтобы занять крепость, а тут бы те, что внутри, ка-а-ак пальнули бы из пушек – вот был бы стук да гром!

– Нет-нет, – перебила Фрица Мари, – Крестный говорил мне о чудном садике, с большим озером посередине, а по озеру плавают очень миленькие лебеди: вокруг шеи у них золотые ленточки, а какие чудесные песенки они поют! А потом из сада вышла бы к озеру маленькая девочка, и подозвала бы лебедей, чтоб дать им сладкого марципана...

– Лебеди марципан не едят, – грубовато вставил Фриц, – а целый сад крестному все равно не сделать. И потом, что нам его игрушки: только посмотришь, как сразу же прячут; нет уж, подарки от мамы и отца куда лучше – с ними-то можно делать, что хочешь!

И дети принялись гадать, что же им подарят на этот раз. Мари сказала, что мамзель Трутхен (ее большая кукла) ужасно изменилась в последнее время, и что-то все падает на пол, и уже все лицо в отметинах, а уж о чистом платье и говорить не приходится; и сколько ни брани – не помогает. А потом, мама ведь улыбнулась, когда Мари так понравился зонтичек Греты. Фриц же утверждал, что в его конюшне не хватает каурого рысака, а в войсках - недостаток кавалерии, и уж это-то отцу хорошо известно.

Ну, конечно же, дети знали, что родители уже накупили уйму чудесных подарков, и сейчас расставляют их; но они знали и то, что сам Господь глядит сейчас на них кроткими детскими глазами, и что все подарки благословил Он, чтобы каждый из них нес радость, как никакой другой. Об этом напомнила детям (они все еще шептались о подарках) их старшая сестра Луиза и добавила, что Господь направляет руку родителей, и дарит именно то, что больше всего ждешь и чему радуешься, а поскольку об этом Он знает гораздо лучше самих детей, надо не желать и надеяться, а спокойно и благонравно ожидать предстоящих подарков.

При этих словах маленькая Мари задумалась, а Фриц тихонько пробормотал: «Добрый конь да гусары все ж-таки не помешали бы».

Совсем стемнело. Фриц и Мари тесно прижались друг к другу и боялись вымолвить хоть слово; им казалось, что вокруг них раздается шелест мягких крыльев, а где-то далеко-далеко слышна прекрасная мелодия. От стены разошлось сияние, и дети поняли, что Ангел Господень на сверкающем облаке полетел дальше, к другим счастливым детям.

И тут раздались серебряные колокольчики: динь динь-динь-дон; двери распахнулись, и зала засияла так, что дети с громким «Ах!» застыли на пороге; но Papa и Mama вышли из залы и взяли детей за руки, говоря: «Ну, пойдемте же, милые детки, пойдемте поглядим, что прислал вам Господь.»