Щель

На кухне в шкафу стоит жестяная коробка, – из тех бакалейных коробок, что везут на кухню из-за границы, а когда-то везли из Эстонии, и как вся бакалея, эти коробки хранят тайн не меньше, чем герои Диккенса хранили в моём детстве.

Это коробка из-под ириса фирмы Churchill’s Confectionary в форме английской телефонной будки. Внутри находится девочка, лет, скажем, восьми, со светлыми косичками, в голубом платье. Рядом, прислонившись спиной к дверям будки, стоит, засунув руки в карманы, розовощёкий мальчик. Одет в бриджи на подтяжках, рубашку с галстуком. Он здесь не важен: его ввели только как штрих эпохи. Девочка забралась на саквояж, привстала на цыпочки и тянется ручкой к монетоприёмнику: если ей удастся вбросить монетку, набрать номер она сумеет, так как панель с кнопками расположена ниже.

Неизвестно, сможет ли девочка дотянуться в этот раз. Если монетка упадёт, она проворно спрыгнет с саквояжа, залезет на него вновь. Не исключено, ей придётся даже подбрасывать монетку. Та будет упорно не втискиваться в щель, но девочка по опыту знает, что уж на десятую попытку, при той небольшой нехватке её роста, что пока сохраняется, монетка просто обязана нырнуть в аппарат. Может быть, ей даже придётся заплакать, когда и десятая попытка окажется неудачной. Но она подожмёт губки (stiff upper lip) и обязательно добьётся успеха. Абонент ответит ей.

Эта жестяная девочка, безраздельно сосредоточенная на решении своей задачи, – такая сосредоточенность встречается только у детей – не осознаёт, что эти её затруднения совсем не самые непреодолимые. Более того, знание о том, что телефонные будки исчезнут через несколько десятилетий, по замыслу художника, наделяет всю сцену значением метафоры и тем самым разворачивает то и другое затруднение в анфас к наблюдателю, чтобы тот острее оценил их разновеликость. Это мимими, это почти котофото. И наверняка ни о чём большем этот английский дизайнер не мечтал.

А я мечтаю о большем.

Я мечтаю, чтобы я мог бы быть человеком, который посмотрел бы на эту коробку и сказал бы так:

«Малышка! Я думаю о тебе больше, чем думал твой создатель. Тебе, дитя, придётся испачкать ручки, шаря по полу телефонной будки, придётся слиться с этим отчаянием сполна. Ты запретишь себе отвлекаться на мысль о том, что есть другая жизнь, о том, что будет другое время. Ты запретишь себе об этом думать, потому что все силы должна ты будешь собрать для решения своей нынешней проблемы. И знаешь, никто не осмелится тебе сказать, что тебе сейчас легче, чем будет в другой жизни. Никто не пристыдит тебя тем, что из-за такой безделицы ты плачешь; а ведь во взрослой жизни тебя будут ждать тридцать три драмы и пара-тройка полноценных трагедий; ты узнаешь, что такое настоящее горе, что такое боль, что такое безысходность, что такое старость, что такое одиночество, и ты узнаешь, что такое смерть, и, возможно, жизнь твоя будет такова, что как бы ни страшно было тебе умирать, смерть встретишь ты как избавление; так вот, девочка, всё это конечно так, но не подумай, что мы, взрослые дяди и тёти, посмеем предположить, что тебе сейчас легче. Хотя, может быть, ничего из этого не случится; ты проживёшь жизнь в неизбывной радости, и Господь защитит тебя от напастей, как об этом каждый день молятся твои родители, и это твоё затруднение с монеткой, которая не вбрасывается в щель телефонного автомата, станет объективно самым большим несчастьем, с которым ты столкнёшься в своей бездарной жизни. Но всё это неважно: ты просто не можешь знать, что тебя ждёт, и мы с огромным уважением относимся к твоему нынешнему страданию».

Сказать всё это, глядя на жестяную девочку, – моя мечта. К сожалению, я не могу этого сделать. Наверняка, у этой девочки всё изменится, и ей будет, с чем сравнивать этот свой опыт с монеткой. Она будет знать, где больнее, и в какие дни своей жизни она была по-настоящему счастлива.

Но мне-то до конца жизни нужно будет кидать эту самую монетку в эту самую щель, в этой самой жестяной будке.