Щенки и Медико-хирургическая академия

Случилось так, что в лесу близ нашего имения поселилась стая бродячих собак, прямиком у озера, где я имел обыкновение читать, готовясь ко вступительным экзаменам в заветную Медико-хирургическую академию, которая как раз располагалась неподалеку от нашей дремучей глуши.

При виде меня собаки насторожились, но не тронули. Я их не трогаю и они, стало быть, меня не трогают. Косился я на них, косился: грустные, понурые, тощие такие! Кожа да кости, одни ребра торчат. С виду немного породистые. Гончие – не гончие, но что-то к тому близкое. Щенки еще практически.

Решил я несправедливо обездоленным хоть как-то помочь. Достал сладкие сухари из кармана и давай неугодных нашему меркантильному разводчику кормить-накармливать. Само собой на расстоянии, собаки как никак. Встрепенулись щенки с неожиданности. Некоторые обрадовались, некоторые в растерянности, но все только так живительные кусочки глотают, что ближе к ним летят. Кидаю без разбора, наотмашь – собаки как-никак. Некоторым щенкам вдоволь перепадает, некоторые не успевают в проворстве. Несправедливо как никак. Размахиваюсь и кидаю со всей силы. Один самый суетной, но обделенный более властными сотоварищами мигом навостряет уши и со всех ног кидается вслед за летящим кусочком. Стремглав несется, не спуская глаз с желанной цели. Вот-вот добежит, вот-вот поймает, прилагая все усилия, все старания, выкладываясь без остатка, не щадя себя. Щедрый ломоть постепенно снижается, снижается и приземляется к другому щенку, все это время беспечно спящему, прямиком на голову. Посмотрев сонными глазами на ниспосланную с небес манну насущную тот принялся с аппетитом жевать. Посмотрев с откровенной завистью, понурой рысцой отправился другой восвояси. На том сухари у меня закончились.

Двор Медико-хирургической академии был с лихвой заполонен несметной вереницей прибывающих экипажей. Коридор был битком набит солидно разодетой молодежью. Разум напрочь распух с вереницы всю дорогу прокручиваемых в голове страниц старательно учимого все лето. Довольно скоро строки и абзацы смятенно прокручиваемого в тяжелой после тревожно-бессонной ночи голове слились в сплошную сумятицу, дополненную ни с того ни с сего всплывшими лапками бабочки махагона.

Экзаменационный зал встретил оценивающей строгостью безразличных лиц заслуженных профессоров благородных седин и без сущего намека на проседь, но не менее весомых. Занимаю место в стремительно накаливающейся обстановке напряженной энергетики. Хлопаю глазами на вытянутый билет, подернутый туманной дымкой раскаленной энергетики мельтешащими под носом крылышками махагона, и тут понимаю, что совершенно разучился читать. Кое-как сосредотачиваюсь на маменькином перстне, до которого крылышки махагона еще не докружили. Dum spiro spero (лат. Пока дышу, надеюсь).

Собираю волю в кулак и решаю написать, что еще помнится. С непоколебимой решительностью заношу руку над листком бумаги, над которым вовсю трепещут крылышки махагона, и тут понимаю, что совершенно забыл буквы. Чуть ли не носом упираюсь в маменькин перстень. Dum spiro spero (лат. Пока дышу, надеюсь).

Плюнув на все, решаю писать какими-либо буквами. Резко выдохнув, смахиваю невидимый пот со лба и начинаю катать как есть. Целиком и полностью исписав количество скудно выделенной бумаги, прихватив в запале продолжением оной налаченное дерево столешницы, попутно отгоняя крылышки махагона, резко выдыхаю, силюсь перечесть написанное и тут понимаю, что совершенно забыл слова. Всецело сосредотачиваюсь на маменькином перстне. Dum spiro spero (лат. Пока дышу, надеюсь).

Оценивая совершенную красоту крылышек махагона, бреду олицетворять совершенную истину. Настенные часы громко тикают минуту за минутой. По правой стороне с высокомерным интересом члены экзаменационной комиссии глядят сквозь меня скучающими взорами, но больше на тикающие часы. Впереди простираются черно-белые ряды живой энергетики напряженной до отказа обстановки. Лапки махагона мельтешат в голове по самый желудок. Ducunt volentem fata, nolentem trahunt (лат. Желающего судьба ведет, а нежелающего тащит).

С нескрываемой брезгливостью почтенные профессора отпрыгивают от зарыгиваемого стола. Перевожу дыхание от угомонившегося желудка, хлопаю глазами на испорченные экзаменационные документы и немедля орошаю получившееся струей ярко-алой крови.

- Плохо дело, - заверяю ахнувших с негодования профессоров, - гемофилик я, понимаете?

Презрительное негодование резко оборачивается не на шутку встревоженным беспокойством.

- Может быть воды? – несмело предлагает самый моложавый профессор, склоняясь надо мною.

- Не, - отмахиваюсь я, - не поможет. Лучше стакан пустой дайте, а еще лучше графин, а в идеале – кастрюльку… Литра на три.

Склоненный подле моей щеки профессор становится бледнее той самой щеки.

- Хотите бабочку нарисую, - безмятежно предлагаю я, стараясь улыбаться.

Не дожидаясь утвердительного ответа, начинаю стремительно водить кровоточащим носом по воздуху. Довольно скоро на совершенно испорченных бумагах появляется силуэт огромного махагона. Под обильной струей хлынувшей фонтаном крови, махагон начинает приобретать тельце должной мохнатости и крапчатую пятнистость размаха разительно-прелестных крылышек.

- Может чаю крепкого? – предлагает сильно дрожащим голосом моложавый профессор.

- Лучше лимонада холодненького, - заверяю его я, - и почитать чего-нибудь, в идеале с картинками… Поуспокоится, отвлечься, и будь, что будет.

Тут подоспел должный стакан. Упираясь на стремительно слабеющие руки, как следует прицеливаюсь на стеклянное донце и в мгновение ока наполняю граненную емкость до краев. Впереди озабоченно переговариваются профессора, решая, что делать с неожиданно возникшей ситуацией. Подле все склоняется самый моложавый, вконец обеспокоенный за меня, профессор. За спиной во всю чернильную прыть суетится напряженная обстановка, улучив неожиданную возможность к списыванию.

С наполнением стакана голова все больше и больше туманится, в глазах темнеет, происходящее отходит на второй план.

- Только бы рядом с гробом маменьки положили, - произношу вслух последнее желание.

- Успокойся-успокойся, - мягко хлопает меня по онемевшим щекам моложавый профессор и чуть ли сам не плачет.

Кому как не профессору психиатрии понимать гемофилика. Участливо киваю и силюсь беззаботно улыбнуться, но тут в стакан устремляется целый фонтан крови, наполняя оный через край и заливая вокруг, по граненным стенкам.

Впереди поднимается раздраженный галдеж озабоченной надменности. За спиной все уже давно выучили на зубок, включая билеты соседей. Профессор Чарльтон хватает меня в охапку, мигом распрямляет в полный рост и выводит подальше от прерванного экзамена.

Склоняясь над раковиной туалетной комнаты для профессатуры, прицеливаюсь в сливное отверстие, попутно окрашиваю ослепительную белизну брызгами кровавого фонтана и тут начинаю озвучивать внезапно всплывающее в голове из старательно учимого все лето. Со временем все больше и больше вплетаю про махагона с крылышками и лапками, затем и про большого синего кита, безмятежно качающегося среди бескрайних вод безбрежного океана.

- Не надо фонтанировать, - испуганно говорит Эдвард Чарльтон, перебивая о высоко фонтанирующем ките.

К вовсю поджидающему заботливому родителю я вышел с идиотской улыбкой на свежеумытом лице и с холодным полотенцем у головы, а через неделю пришло документальное подтверждение того, что я зачислен в Медико-хирургическую академию.