Считайте меня чертом

Глава 1

Виктор Воскресенин с малых лет думал, что лучше всего на свете приходится чертям, но тут же столкнулся со стеной непонимания и неверия к своим высказываниям у авторитета, который всегда учил его: если не добиваться мечты, то хотя бы идти к намеченной цели, не сворачивая с пути.

Во-первых, его брат, будучи старше Вити на девять лет, уже давно в них не верил и учил этому же и младшего, желая отучить от дурной привычки врать и брать ответственность на себя. Во-вторых, он хотел просто спустить младшенького с неба на землю, заставить взяться за голову и не терять столь драгоценного времени, сколько он сам потерял, когда бил баклуши почём зря с товарищами, не понимая, что в этой жизни просто так ничего не получишь.

Он говорил:
— Вот, ты говоришь, это чёрт тебя надоумил мою чернильницу взять, чёрт надоумил нарисовать на стене кошку?

Брат повышал тон, заставляя восьмилетнего Витю отворачивать взгляд вниз и смотреть на почерневшие и стёртые от времени половицы.

Семнадцатилетний Гриша чувствовал, что младшенький робеет перед его настойчивостью, и в особенности тем, что факты преступления были налицо, неоспоримые и прямые, как нельзя оспорить дворянское сословие их родителей, которое было что-то вроде визитной карточки: красивой, но, впрочем, бесполезной, помогавшей только поддерживать хорошие отношения со знакомыми.

— Понимаешь, я знаю, что это ты нарисовал. Ты дурачок, если не понимаешь.
— Сам дурак! — внезапно возразил Витя, точно ему наступили на ногу. — Чёрт надоумил, чтобы я был как чёрт.
— Дурак, вот сейчас тебе на лице нарисую, и будешь чертом, — злился старший.

Он взял чернильницу и приложил её тёмное горлышко к бледному кончику носа Вити, который смотрел на брата дерзко и вовсе не думал робеть, точно решил отстаивать свою позицию до конца.

Чёрное пятно на носу мальчика делало его похожим на клоуна, словно он только что пришёл из цирка.

Витя, уже утирая слёзы, случайно размазал его кулаком. Он плакал от обиды:
— Может, я чёртом хочу стать?!

Витя своими ручонками попытался оттолкнуть Гришу, чтобы он больше не загораживал ему проход.
— Отстань! — выкрикнул младший, пробивая кулаками в живот более сильного противника.
— Ну и дурак… Лучше бы ты умным хотел быть! — недовольно бросил брат.

Гришу это начало забавлять, он ехидно улыбался, глядя, как младший старался его мутузить. Старший брат нагло расставлял руки в боки и уже не думал ни о каких наставлениях, а лишь посмеивался. Особенно забавно было то, что Витя размазал чернила вместе со слезами по лицу, и теперь чернота была не только на носу, но и на щеках, на губах и даже на правом ухе.

Вечером мать отчитала Григория за то, что тот поставил чернильное пятно брату накануне большого праздника Преображения Господня. Хотя семья не часто ходила в церковь, на двунадесятые праздники старалась там быть. Необходимо было поддерживать благочестивый вид перед обществом чиновников – друзей отца, которые также собирались присутствовать на обедне. Лицо Виктора отмывали керосином. Мать говорила, что он почти не пахнет, а отец вообще ничего не сказал, но тем не менее Виктор чувствовал этот запах всю службу. Он понимал, что, возможно, за запахом ладана многие не ощущают вонь керосина, которая раздается прямо под носом у него, не понимают, как душит его этот резкий, неприятный тон. На окружающих лицах было написано благочестие и внимание к литургии, но, может быть, кто-то так же, как и он, маялся в своем положении и не мог в нем признаться сам себе, в отличие от Виктора.

На примере старшего брата Витя понял, что нельзя сознаваться даже самым близким людям в своих намерениях. Никто не заметил бы преимуществ такого странного стремления: вместо того чтобы быть воспитанным и умным гражданином своей страны, или богатым господином, владеющим крепостными, или ученым, или первооткрывателем какого-нибудь закона, или художником, или актером в театре, он выбрал мистическую роль, вроде бы далекую, но такую понятную.

Виктор определился почти сразу, тогда, когда по наущению лукавого нарисовал черную кошку на обоих стенах квартиры, которую десяток лет снимала их семья. Старший брат был не прав: всё может даваться легко и просто, достаточно стать чёртом.

Мальчика наказали за рисунок, но не сильно. Гриша передал родителям намерения брата. Изначально это показалось смешным, но Виктор уже помалкивал, что хочет стать чёртом.

Глава 2

Считалось, что ангел-хранитель сидит на правом плече, а чёрт, который хочет тебя подловить, — на левом. Вот он и нашёптывает всякие нехорошие помыслы, которые ангел-хранитель старается расстроить. На чертей дули, плевали, старались даже не смотреть через левое плечо. Особенно в этом преуспел внук старого дворника — Миколашка, невысокий рахитичный мальчик десяти лет, уверенный, что все его беды произошли от сглаза, и нисколько не разуверяемый в этом дедом, считавшим так же. Его называли за глаза так местные дети. Дед же называл его Николой, или скорее Миколой, так как имел украинские корни. Он был прислан к деду в помощь, был пуглив и робок, не имея прежде никакого понятия о городе.

Миколашка часто крестился при виде прохожих, взглянувших на его обтрёпанную тщедушную фигурку, крестился на грозу, на ржание лошади извозчика, если та не хотела идти, крестился от того, что ветер дул слишком сильно, крестился, когда ветра не было. Особая война у него была с кошками, которые, в принципе, старались обходить его двор за километр. Всех соседских кошек, кроме хозяйских, Миколашка перепортил. Он считал, что ведьмы любят кошек, особенно чёрных, и поэтому ни тем, ни другим нет прощения. Всех без исключения пойманных тварей он клал в мешок с камнями и отвозил на ближайший пруд, которым никто не пользовался, кроме местных уток, где топил. Был он за это и бит хозяевами, отчитан дедом, сыпались на него угрозы отправить назад в деревню к родителям, где он бы жил впроголодь, но своё суеверное отношение к жизни он не переменил. И всегда лестница у него лежала или висела вместо зеркал, которых не было в его маленькой каморке, где ютились они с дедом. Он боялся разбитого стекла, потому что там тоже было отражение, и имел откровенное недоверие к тем людям, которые не верили в приметы.

Казалось, что чёрт уже над ним сыграл злую шутку, суеверие заменило здравый смысл, но в то же время это было смешно. Чёрт выигрывал у Миколашки, пока тот его повсюду искал.

Естественно, думал и говорил Миколашка про чертей больше, чем о Боге. Но чаще всего нервозного и подозрительного мальчика подводили свои собственные мысли: он вечно думал, что ему специально причиняют зло, и всё валил на козни чертей. Пойдёт Миколашка за водой, да пропадёт, гоняясь за очередной кошкой или будет обходить другой двор, чтобы не перейти «чёртову дорожку» — подозрительные следы на песке, оставленные копытами, да притом обругают его за мешканье, а он всё злую силу винит в этом.

Множество вещей происходило у Вити на глазах, которые он подмечал. И его пытливый ум хотел дознаться, кого всё-таки стоит винить в неудачах. Мать не раз выражала мнение, что она согрешила где-то и что за грехи бывают разные неприятности.

Отец со старшим братом обычно ничего не выражали насчёт того, кто был виноват в бедах и неприятностях. Обычно они говорили, что головой своей думать надо, а не на чертей сваливать. И вообще старались думать о том, как выигрывать в ситуации, а не проигрывать. Хотя в окружении отца и были люди, которые хоть и не верили ни в Бога, ни в чёрта, но всё же как бы ненароком могли стряхнуть со своего левого плеча пылинку, что могло тоже означать, что согнали оттуда нечистого.

Таким образом, выходило, что чертям удавалось либо обманывать и смеяться над людьми, либо в них просто не верили, но причинить вреда тем самым самим искусителям не могли. Это казалось выгодной позицией со всех сторон.

Глава 3

Ангела-хранителя Виктор никогда не видел и не слышал, а вот черта, который его подговаривал много раз, ощущал в своих мыслях и даже видел наяву. Впервые он увидел его, будучи восьмилетним ребенком, когда договорился, что тот покажется ему, если мальчик сделает какую-нибудь гадость. И Виктор выбрал своей жертвой Миколашку: с ним проще всего было провернуть дело.

Виктор с семьей жил уже больше десятка лет в доме, который хозяева сдавали поквартирно. Практически все жильцы жили в доме множество лет, как и семья Виктора. За домом и двором ухаживала хозяйская дворня, к которой относился Миколашка. Множество раз рахитному мальчику говорили не трогать хозяйских кошек. Чтобы отличить их от других кошек, им повязывали на шею красную ленточку.

У хозяйки была прекрасная пушистая кошка рыжего окраса. Хоть она и не могла похвастаться родословной, но все же отличалась особой ухоженностью и презрительным выражением морды, говорившим об интеллигентских замашках. Она часто гуляла по откосам окон, предпочитала ходить по крыше сарая и вообще старалась избегать земли, чувствуя себя вполне комфортно подальше от людей.

Особого плана у Виктора не было: он должен был подставить суеверного Миколашку. Воспользоваться случаем, чтобы заодно обидеть злого мальчика, который не раз обижал самого Витю и других детей, которые смеялись над ним. Витя совсем не думал о последствиях, кроме тех, что угрожали самому Виктору, если бы он оказался на месте Миколы. Он всего лишь желал, чтобы его недруга выпороли хотя бы за то, что он такой дурак.

Холеная рыжая кошка оказалась очень смышленой, она не поддавалась на простые слова: «Кис-кис», «Миленькая киска», «Вот вкусная колбаска, подойди и забери», и даже угрозы: «Я тебе голову, если не слезешь…» (так говорила хозяйка Миколашке) — ее не пугали. Лазить по водостокам и карнизам у Виктора не возникало никакого желания, даже если он очень хотел закончить дело успешно. Он неделю приучал к себе кошку кусочком колбаски, в то время как та только мяукала с крыши сарая, но так и не приучил. Виктор решил воспользоваться невероятной способностью Миколашки добывать любую кошку.

Витя узнал, как выглядит хозяйка, потому что до этого совсем ею не интересовался. Он подкараулил ее, когда та уже вышла из подъезда дома. Подбежав к ней, Витя замялся, потому что, оказывается, не знал, как ее зовут. Тщательно скрывая волнение, он произнес:

— Тетя… там ваша киска хочет с сарая слезть, не может… она застряла!

Плечи хозяйки напряглись под цветастым платком, накинутым сверху. Она обернулась на Виктора и посмотрела на него неодобрительно:

— Какая я тебе «тетя», мальчик? Ты чей это будешь? — И, не дожидаясь ответа, она сверкнула на него круглыми карими глазами, подведенными, как будто черной тушью. Хозяйка не успела глазом моргнуть, как мальчик пропал из виду.

Запыхавшийся Витя прибежал во двор, нашел в каморке Миколашку, который доедал остатки какого-то супа из миски, и проговорил:

— Хозяйка требует свою кошку! Немедленно излови ее! — Витя ткнул пальцем в рыжее пятно, спокойно сидящее на сарае.

Хозяин каморки чуть не подавился от столь неожиданного заявления, потому что хотел было сказать: «Шить отседова!» Но вместо этого поперхнулся и недоверчиво взглянул на незваного гостя. Он не знал имени мальчика, но прекрасно помнил, как тот вместе с остальными детьми его обзывал и даже кидался камнями.

— Тогда пойду, доложу, что ты отказался. Это она меня послала, — Витя самоуверенно скрестил руки на груди, ни секунды не сомневаясь, что проделка выйдет.

Микола встал, вытер грязным рукавом блестящие губы, перекрестился на бумажную иконку, прилепленную гвоздиком в уголке темной каморки, и, с огромным недоверием глядя в хитрые глаза пришельца, вышел из двери и молча погрозил ему кулаком. Во дворе в горелки играли еще несколько детей жильцов. Они все отшатнулись от замаранной фигуры Миколашки, который назвал их «негодными», чтобы они не мешали ему идти прямо. Он взял лестницу из сарая и просто поставил ее конец перед носом кошки. Та бросилась было бежать в другую сторону, но, в связи с тем, что сарай кончился, ей пришлось прыгнуть на перевернутую бочку, где ее и поймал Воскресенин, выпрыгнув как черт из табакерки.

Кошечка была совсем легкой, несмотря на то, что выглядела весьма объемисто. Она начала жалобно мяукать и вырываться, замирая, а потом резко, буквально рывком, подаваясь вперед.

— За лапы её, за лапы, — учил Миколашка, его бледное лицо выражало огромную заинтересованность. — Чёртова бестия!

Он плюнул на пыльную поверхность, там, где некогда стоял нечаянный гость, как бы кидая последнее слово уже в спину уходящему со двора Виктору.

Сердечко кошечки билось очень сильно, она уже не жалобно мявкала, но всё ещё делала отчаянные толчки, чтобы вырваться. Неподалёку от двора были большие заросли кустов, и в них тёк ручеёк. Витя сложил в мешок кошку и накрыл её тяжёлой деревянной коробкой, оставив в небольшой ямке у ручья. Хотел, чтобы кошку начали искать и, не доискавшись, прежде всего, спросили с Миколашки. Дворовые дети согласились сказать, что Микола сам унёс кошку со двора, и тогда его бы точно выпороли, а всё это время Витя кормил бы кошку. Ну а после того, как свершилась порка недруга, её отпустить. Ирония судьбы сыграла с ним злую шутку.

События происходили несколько дней спустя после праздника Преображения Господня, и хорошая августовская погода приобрела хмурый вид. Ночью прошёл дождик так, что не хотелось никуда выходить. Шёл он всю ночь, а на следующий день, когда Витя услышал заунывное: «Кис-кис-кис» кухарки, семилетний мальчик внезапно вспомнил о схороненной им у ручья кошке. Собрав остатки яичницы после завтрака, он пошёл проведать её.

Чмокая ботинками по мокрому спуску, Виктор, к своему удивлению, увидел деревянную коробку уже под водой. Когда Виктор снял коробку, мешок даже не всплыл. Он уже не боялся запачкаться, когда вытряхивал совершенно худую, лишившуюся прежней своей пушистости кошку. Она уже окаменела, и ничего прежде не напоминало об её интеллигентском отношении к жизни, кроме мокрой красной атласной ленточки на тонкой шее. Было странно видеть, что красный блеск ленты не померк, как красота рыжей шкурки.

В тот же вечер Миколу выпороли за то, что он утопил хозяйскую любимицу. А после мальчика выслали в деревню. Дед его долго ругался на глупость внука, причитал и плевался через плечо, точно лукавый всё подстроил.

Глава 4

Во дворе, где жил Виктор, не было детей его возраста. Были либо младше его на несколько лет, либо совсем старше — уже гимназисты, как его старший брат. Он наполнялся одиночеством, уже с детства привыкая к тому, что его как будто не замечали. Это ставило рамки на пути, отрезало от мечты быть кем-то большим, даже большим, чем брат. Витя всегда ощущал желание добиться цели, не просто жить хорошо, а жить так свободно, что он мог бы делать все, что хочет, но это желание всегда билось о скромное финансовое состояние родителей.

У Воскресенина были силы творить, делать что-то, но что — он еще не знал. Он принимался за рисование, и оно ему не давалось, к тому же не было красок, а только чернила. Принимался петь, но его просили этого больше не делать. Он чувствовал, что в себе талант наблюдателя, человека, который видит все со стороны, но не может ничего поделать. Он мог точно сказать, кто зол, а кто добр по нраву, но мальчика не замечали как личность, а иногда так хотелось высказаться. Вынужденно ему пришлось общаться с малышами во дворе, и они иногда даже слушали его, но в целом не понимали, когда Виктор предлагал более сложную игру, чем в догонялки. Он понимал, что положение родителей влияет на личное благополучие и решил про себя, что во что бы то ни стало будет жить лучше. Ему хотелось иметь свой дом, свою компанию, где будут приветствовать его интересы и наблюдения над жизнью, он мечтал быть чем-то вроде богатого интеллигента. В лице черта он думал, что встретит подобного интеллигента и поэтому сильно разочаровался, когда долгожданная встреча состоялась.

После свершенного злого поступка мальчик несколько дней приходил в себя, а потом набрался сил, чтобы закончить начатое дело. Он подобрал свободный час, когда воздух будто застыл в квартире и как будто никто не дышал, и подумал, что вот уже пора получить то, ради чего совершил жертву через добрую волю.

Витя смотрел на зеркало в гостиной и все время надувался, чем думал, что придает себе мужества. Нечистый сначала отделился от мыслей Виктора, а потом вышел из отражения. Это было необычно. Сначала мальчик увидел в отражении осла, стоящего вертикально на двух ножках, но в точно таких же брючках на подтяжках и серой рубашке, как и он сам, потом осел, слегка покачиваясь, просто отделился от зеркальной плоскости и предстал, поправляя сначала белый пышный шарф на низкой шее, завёрнутый в узел, потом подтягивая жилетку в подмышках, которая внезапно заменила рубашку. Брюки тоже исчезли, и сзади лишь болтался ослиный хвостик.

Но ослик, явившийся на двух ногах вопреки ожиданиям, что он сейчас заорет на Виктора по-ослиному, заговорил по-человечески весьма отчетливо и даже настойчиво.

— Поглумиха, — несколько формально представился осел; у него был резкий, официальный тон. Новый знакомый взялся за воротник своей атласной синей жилетки, будто очень гордясь ею.

Витя обошел его вокруг. Он рассматривал длинные торчащие уши, короткую шею, опускался вниз по загривку, скрытому за шарфом. Потом взгляд уводил Виктора на спину с натянутой синей тканью в темную крапинку. Мальчик с удивлением рассматривал темно-серую скомкавшуюся шерсть, выбивающуюся из-под блестящего края жилетки. Дальше взор спускался по массивному заду с висящим, как шнурок, хвостом, по серым ляжкам к маленьким, словно туфельки, блестящим черным копытцам. Несмотря на внешний лоск, от новоявленного гостя несло не то гарью, не то пылью, отчего у Виктора зачесался нос.

— Но-но-но, — поджал Поглумиха под себя хвост, — не следует трогать.

Осел тут же увернулся от Виктора, который хотел схватить его за хвост-шнурок, пытаясь получше разглядеть.

— Глумиха? Что за странная фамилия? — наконец произнес мальчик, приблизившись глазами к огромному дышащему ослиному носу Поглумихи: тот плавно переходил в почти черную морду с двумя маленькими угольками глаз, окаймленными коричневыми, почти яшмовыми белками.

— Поглумиха! Это не фамилия! — обидчиво возразил Поглумиха, — а благородная кличка! Я заслужил ее за такое же благородное дело, — вполне сердито, точно ему придавили гордость, произнес нечистый, хватаясь лапками, похожими на обезьяньи, за края своей жилетки. Из ее кармашка торчало колечко золотых часов. Желтая цепочка, идущая от колечка, цеплялась к красивой зеленой, словно глаз, пуговке жилетки.

— То есть это от слова «глумиться»?! Что ж такого благородного в глумлении! — удивился Виктор. Он было потянулся к часам, не считая осла за человека и не церемонясь с ним.

— Но-но-но, — ты, я смотрю, ничему не научился, ничего не понял… — осел резко ударил по пальцам Виктора. Тот оттянул руку и злобно посмотрел на собеседника.

— Если будешь слушать меня, то тебе тоже дадут какое-нибудь благородное имя!

— А мне мое нравится, — уже без всякого интереса произнес Виктор. Он обиделся, что его ударили по пальцам, да еще так больно, будто плеткой обожгли.

— А я тебя ещё умным считал, — негодующе сказал Поглумиха. — Мал ещё, чтобы рассуждать, но ничего не поделаешь, раз приставлен к такому несмышлёному мальчику. А я тебя хвалил перед собратьями по ремеслу. Хотел дальше пристроить! Помогал вот, когда ты с кошкой дело обстряпывал. Кто, думаешь, на мысль навёл хозяйку, чтобы она не верила Миколке?! Кто зло обострял, так сказать, у неё в душе? Кому тут пришлось найти лазейку, чтобы она возненавидела его? А?! Моя работа! А кто деду-то его внушал, что внук — дурак, тоже догадайся! А ты… никакой благодарности, — Поглумиха развёл своими округлыми волосатыми руками с тоненькими пальчиками.

Виктор смотрел на осла искоса. Он не нравился ему своим самодовольством. Мальчик думал, что найдёт друга, а увидел гордое существо, не желающее его слушать, которое ждало от него похвалы. Он, недолго думая, спросил:

— А у вас там все с ослиными мордами что ли? И у меня будет такая же после того, как кличку дадут?

Тут чёрт презрительно фыркнул на Виктора:

— Да, ты уже скотина, раз не понимаешь…

Он нетерпеливо вытащил из жилетки часы с ажурной крышкой, порывисто откинул её:

— Э, некогда мне тут с тобой лясы точить. Это всё бесполезно. Пустых разговоров не веду, значит, приду, когда будешь готов вести беседу. Ещё глуп, чтобы понять все преимущества, хотя задатки вполне имеешь. Будешь слушаться — хорошо заживёшь. Ну, и что-то ослиная морда, зато статус высокий и престиж, а на ослиную морду, если хорошо оденешься, никто и обращать внимания не будет. Но вижу, что время переменилось, и увидимся мы не так скоро, как могли бы, всему своё время.

Поглумиха развернул циферблат лицевой стороной и постучал тонким тёмным пальчиком по стеклышку, на котором виднелось, как часовая стрелка указывала на римскую цифру десять, а минутная не доходила до первой четверти часа.

— Что это значит? — спросил настороженно Витя. — Уже двенадцатый час, эти часы неправильно показывают, что ты голову морочишь?

— Глупец! Эти часы показывают не настоящее время. Ваше время — песок, моё время — вечность. У меня нет ни десяти часов, ни одиннадцати, ни двенадцати. Достаточно спросить часы и правильно прочитать ответ, он сам придёт в голову. Мог бы ты сделать такие чудеса?! Это твои года показывают часы. Я только трачу с тобой попусту время.

— У тебя всё равно его много, — бросил Витя. — Хватит меня обзывать. Это я трачу время.

— Вот именно, — сказал осел, — а должен его проводить деятельно. Я обязан занимать твое время, воспитывать временного мне. Но ты меня разочаровал... Подумай хорошенько о тех благах, которые сулит положение черта, а я тебе подскажу.

— Поглумихе явно не нравилось распинаться впустую, он начал нетерпеливо топтаться на одном месте, выбивая по паркету чечетку. — Если захочешь, то зови, договоримся, — бросил презрительно черт. Он развернулся, словно военный на параде, и вошел обратно в зеркало.

Виктор видел, как собственное отражение медленно сливается с ослиным, как пропадают длинные уши, словно в белой дымке растворяется в воздухе большой шарф. Только лицо не менялось: ослиная голова по-прежнему смотрела на Виктора из зеркала. Наконец Витя не выдержал, когда же его лицо приобретет человеческие черты, и убежал от отражения.

Вечером почему-то Воскресенин, думая о плюсах и минусах жизни, которую сулил Поглумиха, почувствовал неизъяснимую тоску. Ему стало жалко Миколашку, жалко рыжую кошку и самого себя. Он подумал, что очень сильно всех подставил и что зло, которое он совершил, каждый раз притягивало новое зло. Он расплакался в подушку в своей комнате.

Мать обратила внимание на то, что младший сын не выходит после ужина посидеть с ней и с отцом, как он раньше делал. Она пришла в комнату к Вите и увидела его лежащего на кровати ничком. Тихо ее рука коснулась светлых, мягких волос мальчика, легкая ладонь начала гладить спину, а под ней мать ощущала, как быстро-быстро бьется сердце. Иногда спина дергалась и слышался жалобный всхлип. Мать не спрашивала, что случилось, потому что она привыкла слышать от сына, как ему скучно, как надоел этот двор, где не с кем гулять, как не нравится учиться чтению.

— Мама? — наконец спросил Витя тонким, немного заплаканным голосом. — А если ты сделал что-то плохое, но не хотел, это же не значит, что ты становишься плохим?

— Смотря, что сделал, — заметила тихо мама, не переставая гладить спину Вити, отчего тот успокаивался и медленно переставал хныкать.

— Ну, если я не хотел... — продолжил он.

— Смотря чего ты не хотел…

— Не хотел, чтобы она умерла.

— Кто? — удивилась мать.

— Ну, кошка эта рыжая.

— Ты убил кошку?

— Я нечаянно, она была в ящике. Помнишь, Миколку выслали? Так вот, подумали на него.

— Что за беда?! Неужели надо из-за этого расстраиваться?

Но мать была не в курсе всей истории с кошкой, так как особо она никогда не вникала в проделки Миколашки и в его трудности.

— Ты об этом непутёвом мальчике? Бог с тобой, ему всё равно здесь было тяжело. Тут для него слишком много искушений… Но вот то, что ты кошку утопил, — это дурно, это недостойно… Тем более, ты, Виктор Алексеевич, дворянин, а совершаешь такие поступки, будто проходимец.

Спина Вити снова начала подниматься и опускаться. Он тяжело задышал.

— Ты бы мог попросить прощения… — ласково сказала мать, — если тебе так плохо, поверь, начни с малого.

— Я не могу, мне страшно, — всхлипнул Витя, — я боюсь, хозяйка меня выдерет.

— Она не выдерет тебя, ты же не холоп. Она пойдёт, прежде всего, к отцу.

— Тогда отец меня выдерет…

Мать вздохнула и сказала:

— Хотя бы начни с Бога, попроси у него прощения, тогда тебе не будет страшно. Ведь не зря же говорят: «Бог простит, и я прощаю…». Не беспокойся, у хозяйки это уж не первая и не последняя кошка, её не вернуть, а отец твой сам бы тебя пожалел, если бы понимал, как ты расстроился и раскаиваешься.

Мальчик почувствовал облегчение, когда мама сказала, что не стоит страдать из-за кошки, но проблема была скорее в Миколашке.

— Я виноват перед тем дворовым мальчиком, Миколкой.

— Хорошо, что ты это осознал, — мать приподняла сына и прижала к себе, чтобы он её обнял. Тот послушно приподнялся и прижался своей щекой к её тёплой щеке.

Ему стало легче, но теперь другая ужасная мысль начала его беспокоить.

— Мама, а хорошо ли думать, чтобы стать, ну, этим самым… — Витя замялся, — чёртом?

Мать помолчала и обняла покрепче сына.

— Что за вопросы? Фи, — строго сказала мама, восприняв услышанное за шутку. — Вообще-то надо думать, как стать порядочным человеком, — прошептала она на ухо, — порядочным, запомни. Плохую репутацию легко приобрести и сложно её потом разбить. Даже если ты будешь делать хорошее, никто тебе уже не поверит. Нужно стараться всегда вести свои дела честно, и это хоть будет считаться в порядке вещей, но всё же люди будут доверять тебе, как порядочному человеку.

— Э-э-э, папа вон тоже порядочный, и ты порядочная, а всё жалуешься, что денег нет, то жалуешься, как бы скопить на ботинки Гришки, а сама всё говоришь, как бы хотела платье с рюшами, как у той… какой-то…

— У Сихлер… — договорила мама немного сердито, — но и что же мне теперь непорядочно поступать, если я новое платье хочу?

Витя немного испугался её переменившегося тона, который стал резче и требовательнее. Мальчик представил, что, если бы мама сделала что-нибудь плохое по наущению чёрта, чтобы получить платье или ткани, как бы резко она пала в его глазах. Он ощутил, как стыд накрывает его, ведь он сам сделал как раз это, тем самым уронив достоинство, продался за то, чтобы увидеть осла в красивой жилетке. И самое ужасное: ничего от этого совсем не выиграл, опустившись. Получается, что осёл оставался ослом, даже одетый, и Виктор сам стал как осёл.

— Мама, — Витя прижался к матери ближе, потому что ему стало страшно за неё, — я понял, что нехорошо поступил, так что же делать, чтобы опять поднять достоинство?

— Не волнуйся, милый, тебе надо вести себя достойно: попроси прощения в церкви и будь впредь послушным мальчиком.

Она поцеловала его на прощание. Виктор совсем не хотел её отпускать. В этот день он увидел не только своего чёрта, который сидел на левом плече, но и своего ангела-хранителя, который взывал к достоинству, — это была его мама. И ей он гораздо больше верил.

Мало-помалу жизнь налаживалась. Виктор учился читать у старшего брата и начал сам интересоваться детскими книжками. К тому же Витя нашёл себе друга среди дворовой ребятни. И хоть друг этот был младше его на два года, но всё же отзывался интересом к прочитанным историям и сказкам. Виктору нравилось пересказывать малышам романтические сказки Оскара Уайльда, душещипательные сказки Андерсена, волшебные сказки и стихи Пушкина; они просили его рассказать народные сказки. Особенно нравился Виктору «Конёк-Горбунок» Ершова. Он ему казался очень складным. И с местной ребятнёй они даже играли в Конька-Горбунка, где Виктор был Иваном, а Горбунком по очереди были мальчики и даже одна девочка, потому что Горбунок нравился всем, он был добрый.

Из сердца Воскресенина ушли уныние и скука, а вместе с тем он больше не захотел вспоминать про Поглумиху с его ослиной мордой, тем более после слов матери этот осёл пал для него как непорядочный человек, с которым можно иметь дело, только если ты сам хочешь стать непорядочным.

А Виктор себя считал порядочным. Чувство достоинства довлело внутри мальчика и, несомненно, заставляло больше не делать дурных поступков, чтобы тем более не уронить репутацию своих родителей и, соответственно, свою.