Считаю до одиннадцати

Считаю до одиннадцати

Один. Пауза. Два. Пауза. Три. Пауза всё короче. Четыре. Почти без паузы. Пять. Шесть...

И так до одиннадцати.

С постепенным нарастанием темпа.

Каждый день. Каждый месяц, год, тридцать пять лет подряд и до сих пор. Ну, это я округлил. Не уверен, что когда меня извлекали из чрева матери, я тоже считал до одиннадцати, и только после этого решился показаться на свет.

Вот и сейчас я вижу свет. Днём - обволакивающий, грязный, с частицами пыли и насекомыми, от чего стараюсь задерживать дыхание и дышать как можно реже. Ночью свет совсем тусклый - от жёлтой мерцающей лампочки на высоком потолке толку особо нет. Капиллярами по облупившейся штукатурке разрастаются трещины, и я их сосчитал. Кажется, даже каждую из них. Я мог бы дать этим трещинам экзотические имена, если бы захотел. Но в этом нет смысла. Завтра их станет ещё больше, и я запутаюсь.

Встаю на счёт одиннадцать. Дохожу от одной стены до другой. Всего их четыре. Иногда здесь пахнет сажей. Как в тех заброшенных домах, что я сжигал по дурости в детстве. Но нет-нет. Никто не пострадал. Совсем никто. Даже мыши. Только сами дома и никому не нужная мебель. Мама тогда сказала, что мне повезло. Нам повезло.

Так получилось, я оказался в этой западне, где время застыло, будто тысячелетний комар в янтаре.

Говорят, люди с возрастом меняются. А я бы сказал по-другому, они усугубляются. Да, вот так. Усугубляются.

Мама часто напоминала мне, что я вечно влезаю во всякое дерьмо.

- Натан, - говорила она - ты настоящий магнит для неприятностей.

Потом было «доходяга, которому всегда достаётся за дело» - это тоже про меня. «Заслуженно ведь получает этот оборванец, мелкий Натан-поджигатель».

- Ты не умеешь... Нет, не так. Ты просто не способен на нормальные поступки. Всё, что ты делаешь, приводит меня в исступление! И ты нас разоришь! - мама очень любила слово "исступление" и "разоришь". Мне до сих пор кажется, что первое она считала элегантным, а второе влиятельным. Ну а когда я доводил её до крайнего "исступления", она начинала использовать и другие слова.

- Ты мелкий ублюдок, паразит. Тебя действительно стоило отдать в детский дом или за решётку. Там бы тебя научили уму-разуму. И мамочка хрен бы помогла! Ты на свободе только из-за возраста! Слышишь меня?! - говорила она каждый раз, когда я что-то воровал в магазине в районе Прежмерской церкви или поджигал сухую траву в Сачэле. И я не глухой.

- Всё, я уже так не могу. Будь твой отец жив, ты бы... Ну уж нет, будь он с нами, он бы тебя, видит бог, задушил собственными руками! И попал бы наверняка в ад, но хотя бы я спокойно жила! Зато он-то на небесах небось вино хлещет со своими дружками, а я с тобой как в преисподней!

В такие моменты мне было даже обидно. Серьёзно. Они, как родители, сыграли в лотерею, так и не усвоив главный урок – не всем выпадает счастливый билет. Вряд ли отец не умел пользоваться резинками, ведь он всю жизнь работал на заводе по производству резины. Иронично. Да и на небеса он вряд ли попал, мой отец. Однажды он напился и попёрся бить морду какому-то священнику или что-то в этом роде. Просто по наитию. Его тогда остановила запертая дверь. А ещё говорят, двери дома божьего всегда открыты.

Как бы то ни было, мои родители хотели нормального ребёнка, порядочного сына. Как у других. А у других - я ведь видел чужих детей - было всё едва ли лучше. Вот мой одноклассник вообще уродился визгливым рыжим недомерком и плаксой, но его ведь даже прилюдно не отчитывали. Конечно, он вряд ли что-то воровал в местных лавках и закидывал подожжённые тряпки в разбитые окна, но его визг - преступление не меньшее, уверяю. Мне кажется, у его родителей потому и уши были такой странной формы. Закрученные вовнутрь, свернувшиеся. Наверняка это была биологическая адаптация. Жизнь с таким существом под одной крышей без последствий для здоровья не проходит.

А если вспомнить моего соседа и друга Матея, которого собственный дед-нацист затерроризировал до заикания, вообще жутко становится. Всё познаётся в сравнении, в общем. Ни у кого не лучше. У всех своё дерьмо.

Когда я стал постарше, то лишился не только нескольких родственников и почти всех друзей, но ещё и двух пальцев на левой руке. Это случилось зимой. Мы тогда здорово погуляли. Будучи в пьяном беспамятстве, я заснул в сугробе, а мои тогда ещё друзья были настолько не в себе, что забыли меня разбудить. Вот так банально и глупо. Но мама тогда сказала, что мне повезло. Нам повезло.

Сразу после операции, я где-то прочитал, что с утратой мизинца человек становится на 10 процентов менее трудоспособным. Я же потерял ещё и безымянный. А врач пытался меня утешить, назвав эти пальцы «наименее полезными».

Матей, вскоре ставший мне единственным близким человеком, потом рассказывал окружающим всякие небылицы о моей ампутации.

То я пытался вытащить шнек из электрической мясорубки, не вынув шнур из сети, то мне отсекли пальцы родители за плохую успеваемость. А как-то раз он заявил, что я сам их и отпилил на спор ещё в школе, прямо во время урока литературы при помощи канцелярского ножа.

Честно говоря, я не рассчитывал терять пальцы даже после того, как они почернели и стали твёрдыми как пластик. Я хотел научиться играть на гитаре.

Когда всё стало совсем скверно, мы с Матеем даже подумывали устроить уличное представление с фокусами, вроде протыкания омертвевших пальцев ножом, и заработать немного денег. Но быстро стало понятно - фокусы в наше время спросом не пользуются.

Хоть некроз дальше не распространялся, балласт этот был уже ни к чему. Как напоминание о глупости пальцы я хранить не стал.

Ближе к двадцати годам я обзавёлся условным сроком за кражу и поджог. Не нужно быть великим предсказателем в случае моей судьбы - такой исход был очевиден всем, кто меня знал.

Но помимо прочего, я всегда помогал людям. Да и не только им. Просто они этого не замечали. Вернее, не все из них. Пускай это звучит крайне самонадеянно, но это правда.

Время обеда. Но я не хочу есть. У меня нет аппетита уже несколько дней. Один из тех, кого я встретил в коридоре, - высокий и хмурый - вечно смотрит на меня с недоверием. Но в эту игру могут играть двое. Пошёл он на хер. А второй просто нейтрален, но это гораздо лучше недоверия. И мне он нравится больше. Хоть они и оба заодно. Глупые контролёры даже не представляют, насколько тонка нить их жизней. А ведь иногда она тревожно колышется, словно паутинка на сильном ветру. Я-то это вижу, а они нет, хоть и оба в очках. В этом чья-то проблема и чья-то главная ценность. Информация - это то, за что все готовы платить. И чем ценнее информация, тем дороже она обходится. Моя же информация бесценна.

Раньше я думал, что спасаю только себя. Своей считалкой. До одиннадцати.

В самый первый раз я спас не человека, а бездомную собаку. Его звали Клаус. Лохматый увалень с добрыми глазами, не издающий противного лая вроде тех, что обычно слышны в округе. У бедного пса периодически случались жуткие приступы прямо во время еды - он начинал давиться, тихо скулил и заваливался на бок, выгибаясь дугой так, будто его здоровенная голова пыталась встретиться с хвостом где-то за спиной. Я и сам не раз становился тому свидетелем. Мне тогда было лет десять или около того, и я в панике пытался найти кого-то из взрослых, чтобы они как-то помогли. Чаще всего, Клаус через какое-то время сам приходил в себя, пока я бегал вокруг, метаясь от дома к дому. Кто-то даже считал эту собаку моей.

Но мне всегда казалось, что такие собаки общие, и каждый должен в равной степени нести за них ответственность.

Однажды я опять увидел приступ Клауса. Только в тот раз всё было по-другому. У него шла ртом кровь. Много крови. До этого я видел, как какой-то парень даёт ему перекусить, и мне это не показалось чем-то подозрительным, ведь так поступали многие. Это ведь наш общий пёс.

Но когда я, оцепенев, наблюдал, как собаку рвёт кровавыми массами, то вспомнил того парня. Его я раньше здесь не видел и был почти уверен - этот подонок пытался отравить нашего Клауса.

Как назло, никого поблизости не было - время рабочее, будний день. Я просто озирался по сторонам и что-то бормотал, придерживая собаку за шею.

Но когда Клаус затих и перестал трястись, а его глаза уставились в одну точку, я стал машинально считать.

"Один. Пауза. Два. Пауза. Три. Пауза всё короче. Четыре. Почти без паузы. Пять. Шесть..." и так до одиннадцати.

Тогда я был уверен в одном. Если я не досчитаю как положено - ему конец. И ничто не должно было меня отвлекать. Концентрация и особый порядок. Ритм. Жизнь продолжится. Обязательно. Если не нарушать ритм и проделать всё как следует.

Клаус оклемался. Не сразу, но он пришёл в себя через пару дней и прожил ещё года четыре, прежде чем его, старого и оглохшего, переехал мусоровоз.

Всё случилось так быстро, что до одиннадцати я бы при всём желании досчитать не успел. Увы. Так случается.

- Наш трёхпалый господин Мадригал продолжает голодовку, вы только посмотрите. Худой как скелет. - сказал тот, что повыше, тот, который мистер само недоверие.

- Я не хочу есть. Дело не в голодовке. Дело в голоде. Его нет.

- Не может быть, чтобы за неделю у вас его не появилось. - поддержал своего коллегу мистер Нейтралитет.

- Так может это из-за таблеток. Перестаньте меня кормить ими, а там, глядишь, и жрать захочется.

Они оба переглянулись. Вздохнули. Зашуршали халатами. Ушли. Замок защёлкнулся. Всегда так. Только начинаешь с ними спорить, и они тут же удаляются. Трусливые взрослые люди. Но я прекрасно понимаю, почему ещё они уходят. Солнце уже почти зашло.

А это кое-что значит.

Они опять оставляют меня на всю ночь наедине с тем, кого я боюсь больше смерти. С тем, кого я встречаю каждый раз, когда всеми силами стараюсь не думать о нём. Я даже пытался считать. Но на него это не действует. Он будто имеет иммунитет от всего самого надёжного и светлого. Навязчивое порождение тьмы и гнилостного вакуума.

Распухшая голова.

По сути, я прекрасно знаю, откуда он залезает ко мне в комнату. Откуда его ждать.

Но это не помогает.

Я могу зажмуриться, но он поднимает мне веки длинными тонкими пальцами. Я пытаюсь кричать, но он зажимает мне рот липкой ладонью. Прирожденный мучитель. Тварь настолько недостойная мира живых, что не имеет ни имени, ни названия.

И вот снова он обездвижил меня своим видом и медленно двигается к беспомощному телу. Меня будто приковали наручниками. Будто приварили к кровати. Будто вкололи какую-то дрянь. Но я в сознании. Я прекрасно вижу, как эта пародия на человека шагает ко мне из дальнего угла - там у него лаз, который не видно при дневном освещении. Он расчётливый. Знает, что мне никто не поможет.

Его огромная голова качается маятником, а общается он на языке жестов.

Я изучал их. Жесты, которыми общаются глухие. Мне это было любопытно.

Но Распухшая голова вёл издевательский, несуразный и абсолютно бесшумный монолог.

Так не общается никто.

Он подошёл почти вплотную к моей кровати. Я вспотел, наволочка насквозь сырая.

Он наклонился к моему лицу. Я зажмурился, чтобы не сойти с ума. Но он воспользовался своим подлым приёмом, и мои глаза снова открылись. Я завопил от ужаса. Внутри, безмолвно. Как будто в космосе. Там ведь нет звуков.

Чёрные влажные глаза. Он что, плачет? Нет, такие твари не испытывают чувств. Это мне мерещится.

Он упирается мне в плечи длинными руками, а острыми коленями садится мне на живот. Тяжёлый как бетонная плита. Я не могу дышать. Это конец. Он задушит меня. Что? Он действительно плачет. Мой пот смешался с его слезами. Становится жарко. Это агония.

Теперь я вижу себя его глазами. Я уродлив. Я выгляжу ещё хуже, чем он.

Затем тьма растворяет на обоих.

Забытье.

Жадный глоток воздуха.

Переполненный мочевой пузырь.

Дезориентация.

Утро.

Недоверчивый сегодня без Нейтрального. Заявился без стука. Видимо, не в духе.

Теперь я понял, почему его лицо мне знакомо и патологически неприятно. Не его ли я видел несколько лет назад, когда работал в автосервисе? Он попросил об услуге не связанной с ремонтом машины. И я помог ему. Я тогда многим помогал просто так, от чистого сердца.

Когда мы прошли уже километров десять, судя по ощущениям в икроножных мышцах, Матей Бурен - мой единственный друг - сказал:

- В-в-вот я не понимаю. Эти черномазые ведь совершенно необучаемы. К-к-как это они его устроили в больницу? А ты почему туда не сунулся? К-к-крутить гайки интереснее?

- Меня бы не взяли. Они согласились на этого араба из-за образования. Он никому не нравится. Просто не хватает специалистов. А в сервисе не так уж и плохо. Просто грязно.

- Т-т-так он взорвёт там всех. Либо зарежет. Там же столько пациентов. Н-н-наверняка у него с собой нож. Х-х-хотя он может просто отключить приборы жизнеобеспечения, способов много.

- Не думаю. Хотя, чёрт его знает.

- Н-н-натан. Во-первых, куда ты так спешишь? Это ты называешь п-п-прогулочным шагом? У меня колит в боку.

- Матей, хватит причитать, если бы ты ходил суточную норму каждый день, то не ныл бы каждые сто метров. Мы почти пришли. Вон за теми кустами.

- Т-т-ты можешь просто сказать, что там? Я н-н-ненавижу сюрпризы. Ты же знаешь.

- Если нам повезёт, - ответил я, - то ничего такого мы не найдём. Но у меня есть определённые подозрения. Это связано с тем историком-интеллигентом, который попросил помочь с кошкой. Я тебе рассказывал. Пришёл ко мне под закрытие с пакетом.

- Н-н-ну да, помню. А что там не так?

Мы подошли к густому кустарнику посреди парка.

Почва у основания была уже сухая. Копали совсем недавно, а уже видны зелёные ростки.

Природа берёт своё.

И почему он попросил именно меня? Хотел быть пойманным?

Очередной сумасшедший, кайфующий от собственного разоблачения.

- Матей, я хочу, чтобы ты сейчас внимательно меня послушал. Вчера мне приснился сон. В нём тот профессор попросил закопать не кошку. В коробке была голова женщины. Скорее всего, его супруги. Когда я проснулся, то долго думал над этим. Прошло ровно одиннадцать дней. И, чёрт меня подери, я уже сомневаюсь, что в коробке действительно была кошка. Сон был слишком реальным. Я хочу убедиться.

Коробка была не глубоко - корни мешали выкопать приличную яму. Запахло разложением. Матей, единственный друг, позволил мне досчитать, как положено, а после сам снял крышку.

Историк оказался ловчее, чем я думал. Оставил меня в дураках. Заставил выглядеть глупо.

В коробке виднелась чёрная шерсть.

Матей, зажав нос, что-то говорил.

Мне приносят три вида таблеток. Две я принимаю с утра, третью - перед сном и через день.

Иногда я выхожу на "общую территорию" - просторный двор под открытым небом. Там несколько деревьев, скамейки, хрустящий под ногами гравий.

Георг, один из наших, несколько раз кидался мелкими камешками в птиц, а в конечном итоге попал по Нейтралитету. Больше Георг с нами не гуляет. Хотя, эти движения больше напоминают выгул. Мы ходим по кругу, в основном. Буквально видим перед собой спины. Это нагоняет тоску. Почему нельзя поиграть во что-то активное? В теннис, например?

- Уже половина одиннадцатого, бедолаги! - закричал Георг, когда мы вернулись с прогулки в холл. - Вам специальное приглашение нужно? Вон, трёхпалый скоро заведёт свою шарманку, готовьтесь!

Это он так предупреждал всех о моём утреннем ритуале. Ритуале, благодаря которому фундамент этого здания ещё цел.

- Заткнись, заткнись, заткнись... - едва слышно ответил ему плешивый дедуля, не помню его имени.

Я часто спрашиваю, который час.

Нет ничего важнее, чем пунктуальность, когда речь идёт о спасении. А Георг любит подсказывать время даже тогда, когда его об этом не просят. Крайне полезный человек.

Одиннадцать утра.

Я начинаю просить цифры о снисхождении, о равновесии, удержании мирового порядка. Я чувствую боль тысяч, миллионов людей. Меня кромсают, сжигают, топят, забивают камнями и сбрасывают с самых высоких гор в самые глубокие бездны. И там, на самом дне, я громко плачу. Мои огромные чёрные глаза видят гибель цивилизаций и крах множества империй. Рождение и смерть. Радость и горе.

Мне внимают несколько причудливых людей. Может показаться, что они меня понимают, но у них совершенно другие образы. Они погружены в себя, увлечены своими переживаниями. И я их понимаю. Паства не обязана заботится о заботах пастыря.

- К вам посетитель. - обращается ко мне молодая девушка с прыщами на щеках. - Его фамилия Бурен.

- Да, я его давно жду. Спасибо.

Матей решил меня навестить. Что ж, это мило. Но вообще-то, он должен приходить почаще. Мне столько нужно ему рассказать.

- В-в-вроде это называется с-с-синестезия. Когда видят цвета у б-б-букв и цифр. - сказал Матей и с опаской глядя по сторонам присел в столовой напротив меня.

- Я запомню. Помимо цвета, у каждой цифры есть своё место и своя нота. Это всё очень мелодично звучит. Как изящная композиция. А цвет... Да перестань ты озираться!

- Т-т-тут всё как-то жутковато. И эти люди вокруг не вызывают доверия. Т-т-ты-то привык.

- К такому нельзя привыкнуть. Просто я всегда готов к любому раскладу.

- Н-н-ну как скажешь.

Все спят. Я тоже хочу испытывать сонливость и провалиться без остатка в это восьми-девяти часовое ничто и нигде. Но не могу. Опять думаю о Распухшей голове. Пересохло в горле. Першит. Нужна вода. Ах, вот же она, прямо тут. Как-то раз я подавился водой и думал всё, приехали. Но потом откашлялся, пришёл в себя. И ведь был уверен, что где-то читал о смертельных случаях с этим связанных. Правда, потом так и не смог найти эти статьи.

Как же мерзко. Я смотрю на свою руку и вспоминаю фильмы о гуманоидах. Инопланетян часто изображают с тремя пальцами. Таким образом художники хотят подчеркнуть их чужеродность. Стало быть, я чужероден наполовину

.

Дед Матея был жестоким человеком и открыто симпатизировал идеям Гитлера. Все стены их дома, пока дед был жив, были увешаны нацистскими символиками и трофейными немецкими вещами. Среди них была фуражка офицера Вермахта, которую дед надевал по праздникам и неистово кричал на родню, пока те прятались кто куда. А гестаповский нож был любимым рычагом воздействия на самого Матея - с ним обезумевший дед бегал за беднягой каждый раз, когда напивался до чертей. А происходило это часто, едва ли не каждый день.

Как-то Матей постучался ко мне домой поздней ночью, чтобы я позволил ему переночевать у нас. Моя мама была не против, ведь она прекрасно знала причину.

Тогда-то я и решил ему помочь. И магия счёта сработала. В начале мая, на одиннадцатый день после дня рождения Гитлера дед Матея навернулся с лестницы, с громким хрустом сломав шею, а его фуражка, как мне рассказали, оказалась в миске с собачьей едой. Все вещи покойного на следующее утро собрали в большие чёрные мешки и вынесли на свалку. Потом я видел одного бездомного в той самой фуражке офицера Вермахта. Мурашки по коже.

Я давно заметил, как сильно людей привлекает тема смерти. Многие любят о таком потрепаться. Это вроде как создаёт особую мистическую атмосферу чего-то предельно всем понятного, но вместе с тем и совершенно неизвестного.

То вот тот умер, то вот та с собой покончила. А ты того помнишь? Ага, он уже года два как всё, от передоза. А тот разбился на квадроцикле вместе с ребёнком. Ужас какой! Ну да, ну да. А мы с ним раньше тесно общались.

Один парень из нашей школы полез срезать высоковольтный провод, чтобы сдать его на металл и пойти в компьютерный клуб на полученные деньги . Эти высокие вышки, опоры ЛЭП. С ним было ещё несколько ребят. Он полез наверх один, остальные остались внизу. Перчаток резиновых, конечно, они с собой не взяли. Только кусачки. Парень только схватился за провод - и тут яркая вспышка, хлопок. Те, кто был внизу, не придумали ничего лучше, чем разбежаться по домам и никому из взрослых ничего не сказать. Утром какой-то собачник заметил человеческий силуэт на вышке и позвонил в полицию. Говорят, у того парня было серебряное кольцо и оно полностью расплавилось.

Каждый раз, когда меняю лампочку, вспоминаю тот случай.

- Вы так и не будете ничего есть, Мадригал? Ну ради нас всех, будьте любезны.

Недоверчивый был сегодня с лёгкой тенью улыбки. Ах да, у него праздник. Я слышал, что у него намечается свадьба. Наверняка нашёл какую-то дуру набитую, либо страшную, как сибирская язва.

- Я вчера немного перекусил, на пару дней хватит. Благодарю. - меня раздражала перспектива вступать с ним в диалог, но сдержанность в моём случае - залог успеха. Главное, не ляпнуть лишнего.

- Меня не будет какое-то время, Мадригал. Постарайся вести себя хорошо с моей заменой.

- А вы постарайтесь произвести положительное впечатление на ту дуру, которая решила, что из вас получится толковый муж. - вырвалось у меня непроизвольно.

- Ты охренел, дебил трёхпалый?! Да если бы ты... - он будто замахнулся. Или же это просто тень замаха. - Если бы я... - он не мог ничего сделать. Бить кого-либо здесь запрещено, и мы оба это прекрасно знали.

- Попадись ты мне на улице, Мадригал... Да тебя и так прибьют, если ты когда-нибудь выйдешь отсюда. Но ты не выйдешь.

На улице я бы его уработал. Не знаю, как именно, но высшие силы не позволили бы мне остаться на лопатках в грязи. В этом я уверен. А сейчас пусть идёт. Его настроение испорчено, а это уже моя маленькая победа.

Что значит "и так прибьют"? Кто? Он пытался сделать мне больно. Нелепая попытка разрушить крепкую стену. Я ни в чём не виноват. Мне не нужны знаки вопроса. Только цифры.

Один. Пауза.

Мне стоит быть более сдержанным. Мудрость - это то, чего мне не хватает. А ещё мне нужно окрепнуть. Я вешу меньше шестидесяти. Но это из-за нарушенного режима сна и проклятых таблеток. К тому же, после каждой встречи с Распухшей головой я потею как в сауне, а потому теряю много жидкости и не успеваю её восполнить. Кто-то сказал, что нужно пить не менее двух литров воды в день. Мне бы не помешало все десять. А кипяток здесь не вкусный. Отдаёт известью. Белый налёт в стаканах. Наверняка от этой воды не только у меня проблемы с зубами. Посетить бы стоматолога. Прошу уже месяц, но всем плевать. Одни дёсна скоро останутся.

От июньской жары почти никуда не деться - кондиционер предусмотрен только в холле, и находиться под ним можно лишь днём. Вечер же представляется серьёзным испытанием со множеством отягчающих обстоятельств. Но хотя бы не видно отвратительных частиц пыли - дышать не так страшно.

Насколько я знаю, человек не может привыкнуть к боли. То есть, он может её ожидать и в той или иной степени представлять её характер. Но тело будет испытывать всегда одни и те же ощущения. Другими словами, болевую мозоль не набьёшь.

Вот так же я не могу привыкнуть к появлению Распухшей головы. Знаю, откуда. Знаю, когда. Но никогда не готов к нему по-настоящему. Всегда одни и те же чувства. Обречённость, паника.

В ту ночь я старался вообще не спать: отжимался, ходил туда-сюда, вспоминал стишки, названия городов, вёл записи о звуках, что слышал за окном.

И никак не мог вспомнить момент, как оказался здесь. Я помнил, как впервые открыл глаза, лёжа на неудобной кровати, как от меня пахло бензином, а рядом тревожно переглядывались несколько человек в накрахмаленных халатах. Показывали на меня пальцами и шептались. Что-то записывали. А ещё приходил полицейский, да, точно. Он пришёл попозже. То ли на второй, то ли на третий день. Он был строг и чем-то озабочен. Говорил о восьми отпечатках. Полицейские всегда такие. Дотошные. Спрашивал, почему от меня пахнет бензином и как я потерял пальцы. Ответил ли я что-нибудь, или просто молчал - не могу вспомнить. Я, кажется, давал имена трещинам на потолке, и он меня отвлекал. Потом я посчитал до одиннадцати, и он, клянусь, исчез как невнятное видение, оставив после себя сладковатый аромат лосьона после бритья.

Не спать не получилось. Но и тот, кого я ждал, не явился. Неужели у демонов есть выходные.

- Без пятнадцати одиннадцать! Привет, трёхпалый! Спроси у меня, что сегодня на обед! Спроси!- внезапно заявил Георг, когда я шёл по коридору.

- Доброе утро, Георг. Что у нас на обед?

- Вчерашний омлет! - его глаза горели. - А на ужин что, спроси.

- Какой талант пропадает, Георг. Ладно, что на ужин?

- Ты у меня спрашиваешь? Я что, повар?

- Подловил, подловил.

Иногда с ним весело. Но порою я хочу выломать решётки и уйти прочь. Я уже устал. Тут все на своей волне. На дикой волне.

Знал я одного шутника с юго-запада города. Знакомый знакомого. Не из нашей компании. Вечно прикалывался по любому поводу. И вот мы идём по тёмному переулку, нас человек десять, не меньше, все пьяные малолетки, орём всякую ерунду. И вдруг позади возникает солидная машина, медленно так подкрадывается. Кроме меня её заметил только тот самый шутник. Шли мы с ним последними. И этот кретин выкинул очередной номер - стал средний палец ни с того, ни с сего тыкать прямо в лобовое стекло. Сколько там внутри людей - не понятно, но нас в любом случае больше. Вроде не страшно.

Проезжает эта тачка невозмутимо вперёд, рассекая толпу надвое, и чуть поодаль останавливается.

О том, что шутник жест показал, знал только я, а потому, в отличие от остальных, немного напрягся. И только мы с машиной вновь поравнялись, оттуда выскакивают два взрослых бугая, один из которых со стволом в руке, и давай молча нахлобучивать шутника. Остальные тогда просто опешили и нечего не сделали. Мы стояли как вкопанные и смотрели, как его избивают. Хорошо, хоть никого не пристрелили.

Думаю, это было уроком на всю жизнь не только ему.

В критической ситуации каждый сам за себя.

С Георгом, если его послушать, получилось несправедливо. Он не должен быть здесь просто потому, что на воле у него куча «незаконченных проектов государственной важности». Во всяком случае, он так говорит. Я же, хоть и устал, но могу выполнять свои обязанности прямо отсюда. А вот он точно нет. Что бы там ни было. Он как птица в клетке. Только жалобно верещит и иногда бросает всякие предметы в окружающих. Но винить его за такие действия не стоит - у всех свои методы. Нервы на пределе. Своему сыну он доверить ничего не может, потому что тот "курит шмаль как не в себя" и постоянно откладывает всё на потом. Жена от него ушла, когда обнаружила в сарае кучу женских платьев и сумочек. Это было последней каплей. Георг не смог объяснить их происхождение ни ей, ни нам, ни Нейтралитету. Но он очень образованный, сразу видно. К тому же, всегда следит за временем. Удобный человек.

Деревья на улице полностью оголились. Поднялся ветер, и нам пришлось утеплиться - настало время надевать куртки во время прогулок. Прошла ещё одна неделя. Какая уже по счёту? Четвёртая? Или пятая? Точно не третья и не шестая. Сколько ещё - хороший вопрос.

В соседнем отделении случилось пополнение – поступила женщина.

Новенькая кричала целую неделю. Голос звонкий и кажется знакомым. Но я перестал доверять таким мыслям. Они меня уже не раз обманывали. Ту женщину, как я слышал, привязывали к койке, ставили уколы с успокоительным, но она продолжала орать. И в её словах был смысл. Нет тот калейдоскоп случайных воспоминаний, которые часто преследуют местную аудиторию, а вполне последовательные мысли. Она точно не из тех, кто навоображал себе причин быть несчастной. Женщина называла места, имена, даты. В её словах была конкретика. Пожар. Она кричала о пожаре, забравшем её детей.

Через неделю пришёл мой друг.

- Т-т-ты уж прости, Натан. – Матей был тревожен больше обычного, его виноватый взгляд пытался найти правильные слова на полу. – Т-т-теперь даже не знаю, когда прийти смогу. У-у-у меня всё серьёзно. Ну, ты помнишь, я говорил. Она не очень п-п-приветствует эти встречи. Д-д-да там ещё свалилось всякого. Т-т-ты уж прости.

- Да не парься. Всё нормально. Я понимаю.

Теперь он вряд ли придёт. Нет необходимости делать вид, что всё как прежде. У него теперь своя семья, и ему не хочется пачкать новую жизнь моим присутствием. И он знает, почему я не выйду отсюда. Они все это знают.

Наступила очередная ночь.

Распухшая голова на этот раз не двигался в мою сторону, а просто стоял в углу. Кроме того, он не плакал. Его глаза не выражали ничего. Он был утомлён. Его руки не стремились открыть мне глаза.

Зажмурился.

Опять запахло бензином. Я вижу себя со стороны. Передо мной - старый, изрисованный граффити дом. Через щели заколоченных окон показался оранжевый свет, поднимаются струйки чёрного дыма. Вокруг непроглядная ночь. Слышны приглушённые крики. Совсем молодые голоса.

Что они там забыли, эти подростки? Я же всё проверил, разбивал остатки стёкол, шумел. Только кучи старого хлама внутри.

Они спрятались.

Они играли.

Они боялись.

Вспоминаю, что облил там лестницу, прихожую на первом этаже и часть кухни. Куча бумаги, коробок, ткани, дерева. Ловушка.

Там никого не было. Иначе бы я услышал. Точно бы услышал.

Прибежали соседи, кто-то вызвал пожарных. Меня будто не замечают. Всё происходит быстро, как в ускоренной съёмке. Кто-то кричит «там кто-то есть». Нет там никого, они драматизируют.

Слышен только треск объятого пламенем дома.

Становится жарко, зеваки отступают.

Я считаю до одиннадцати, но всё продолжается. Вселенная меня не слышит - она, как и все вокруг, увлечена спектаклем разрушения.

Просыпаюсь.

Один. Пауза. Два. Останавливаюсь. Смотрю на трещины.

Когда-нибудь я увижу, как их станет больше.