Сделка

СДЕЛКА

— Тры-ынь! Тры-ынь! Тры-ынь!

В этот день звук будильника был каркающим и хриплым. Не звон, а хохот. Злорадная, изводящая трель, в то же время такая знакомая и долгожданная.

Марта давно не спала и, повернув голову, молча, словно загипнотизированная, смотрела на подрагивающий от громкой трели мобильник. Села, опустив ноги на пол, долго терла глаза руками и, замерев в этой позе, спрятала лицо в ладони.

Будильник всё гудел, а ей не хотелось его отключать. В тишине она останется один на один с невыносимым выбором, который вставал перед ней раз в году в день восьмилетия Ларочки.

Будильник замолчал. Марта знала, что через пару минут трель продолжится, но не отключила его насовсем, а просто спрятала под подушку. Тяжело встала и подошла к зеркалу.

— Господи, дай мне сил, — прошептала она, столкнувшись со страхом и безысходностью в потускневших глазах. И тут же подумала, что Бог вряд ли помогает таким, как она, — заключившим сделку.

Сегодня она ничего не видела и не слышала. Только чувствовала требовательный стук сердца от предвкушения встречи с дочкой и отчаянное «Не ходи!» разума. Стоило бы прислушаться, ведь после она точно будет сходить с ума от боли и бессилия.

— Ничего, доченька, не в этот раз, не сегодня…

Сиплый шепот смешался с глухой трелью будильника. Марта достала телефон из-под подушки и отключила сигнал. Запрыгнула в серый спортивный костюм, набросила косуху, натянула шапку и кроссовки, взялась за ручку двери и замерла на секунду.

Потом, как была, в обуви вернулась на кухню и достала из холодильника яркую коробку с детским ланчем. Сжала ее в руке, прикусила рукав куртки, подавив спазм в горле и накатившие слезы, и быстрым шагом вышла из дома.

****

Сквозь прозрачную пластиковую стену остановки виднелось знакомое желтое пальтишко. Ларочка сидела на высокой скамейке, болтая ножками.

Марта остановилась, чувствуя, как подкашиваются ноги, и, сорвав шапку, глухо в нее разрыдалась. Слезы лились потоком, но легче не становилось. Она тихонько выла, сжимая зубами крупную вязку, не отводя взгляда от маленькой, родной фигурки.

Несколько раз протяжно выдохнув, Марта вытерла слезы, подставила лицо ветру. Сунула шапку в карман и медленно, но уверенно зашагала к остановке.

— Мам, ну что так долго? — Ларочка сморщила носик. — А ты конфеты уже отвезла? У нас сегодня чаепитие.

Марта кивнула, словно зомби, не отрывая глаз от родного личика. В груди нарастал болезненный ком, дышать становилось всё сложнее, но она с усилием растянула губы в фальшивой, кривой улыбке.

— У тебя плохое настроение? — дочка нахмурилась.

— Нет, что ты, милая, — прошуршала Марта сдавленным голосом. — Приболела что-то…

— Мамочка, ты лечись! Ой, мой автобус!

Ларочка выхватила коробку с завтраком из рук матери и запихала ее в стоящий рядом на скамейке рюкзачок. После стала надевать его, но никак не могла попасть в одну лямку. Марта дрожащими руками помогла ей просунуть руку, повернула дочь к себе и, закусив губу, с болью уставилась в любимое лицо, жадно впитывая каждую черточку. Ларочка сначала улыбнулась, а потом заерзала. Марта почувствовала, как по щеке поползла слеза.

— Мам, ну ты чего это…

Марта громко всхлипнула и со стоном стиснула худенькое тельце в объятиях. Она так сильно сжала Лару, что та инстинктивно уперлась в нее ладошками. Ее недовольный голосок гулко зазвучал из-под Мартиной куртки.

— Мамуля, отпусти, там мой автобус!

— Доченька, не надо ехать, — отчаянно зашептала Марта и тут же почувствовала легкий толчок в спину.

«Сценарий менять нельзя», — в мыслях возник низкий вкрадчивый голос. Она разжала объятия и вновь, не мигая, уставилась в лицо дочери. Та, насупившись, поправила съехавшую набок шапку и чмокнула Марту в щеку.

— Всё, пока, мамуль, я позвоню из школы!

Стеклянными от горя глазами Марта проводила ее к ступенькам автобуса и улыбнулась, жалко и страдальчески, когда Ларочка махнула ей из окна.

«Никогда, никогда ты больше не позвонишь, доченька! Автобус разобьется, больше я тебя живой не увижу! Нельзя уезжать, нельзя!» — сердце рвалось из груди.

«Ты знаешь условия. Сценарий нельзя менять. Иначе никогда больше ее не увидишь, не обнимешь! Она исчезнет из твоей жизни, теперь уже навсегда!» — нашептывал вкрадчивый голос в голове, и одуревшая от горя Марта горько кивнула, когда автобус скрылся за поворотом.

Она простояла еще несколько минут совершенно растерянная, тупо уставившись в одну точку. Невыплаканные слезы скопились в груди огромным горьким шаром, отнимали силы, тянули к земле.

На остановке стали появляться люди, они настороженно поглядывали на странную растрепанную женщину в сером костюме и куртке нараспашку. Так было всегда: когда автобус Ларочки исчезал, прошлое становилось настоящим. Марта нащупала в кармане шапку и надела ее, натянув на самые глаза. Медленно побрела к дому.

****

Прошло пять лет с того дня, когда Лары не стало, и нечто, пробравшись в сон Марты, предложило ей сделку: пять лет жизни взамен на каждую возможность проводить дочь в школу так, как это было в последнее утро. С одним условием: ничего менять нельзя.

И Марта ежегодно в день рождения дочки с разрывающимся от отчаяния сердцем шла на остановку, чтобы увидеть ее хоть на несколько минут, прижать к груди и проводить в неизбежную смерть.

Каждый год она давала себе обещание прекратить эти мучения, ведь стоило пропустить хоть раз — и всё закончится. Однако в день икс всё так же, в душе истекая болью, Марта брела на последнюю встречу, не в силах отпустить свою Ларочку навсегда.

Марта тяжело поднялась на крыльцо и вошла в дом. Постояла пару минут в тишине, потом сняла кроссовки и, не раздеваясь, прошла в комнату. Каждый год их последняя встреча пролетала всё быстрее, хоть и шла по одному и тому же сценарию. Ларочка забыла коробку с завтраком, а Марта ее принесла. Обняла на прощание и посадила в автобус.

Ну почему она тогда не оставила ее дома? Почему они не прогуляли школу и не пошли в пиццерию в честь дня ее рождения? Почему? Почему?

— Ну почему? — прошептала Марта своему новому, постаревшему на пять лет, отражению в зеркале с глубокой вязью морщин у глаз и на лбу, с опустившимися уголками губ и еще большей сединой в волосах.

Она задернула шторы и упала ничком на кровать, зарывшись лицом в подушку. Вздрогнули плечи, а за ними от рыданий, горя и бессилия затряслось и всё тело.