Сдвиги

– Как бы ты назвал это место в двух словах? Но только ёмко и поэтично.

– Не знаю. Может вечная молодость?

– Идея хорошая, но пафосно как-то.

– Согласен, но пока в голову ничего не приходит.

Вокруг было шумно от большого количества людей и, хотя ресторан был поделен на зоны декоративными панелями, освещен стильным светильниками, украшен комнатными растениями и в нем звучала музыка, он все рано напоминал железнодорожный вокзал, на котором царила атмосфера ожидания и суеты. Только вместо поездов люди ждали выполнения своего заказа.

У многих лица подсвечивались холодным светом смартфонов, отчего лица напоминали жуткие маски, это впечатление усиливалось из-за отрешенного выражения лица. Может там, в телефоне и было, что-то смешное или интересное, но показывать свои эмоции было плохим тоном. Отрешенное изысканное безразличие, пустой взгляд, и большой палец, листающий ленту.

Меня сюда привел Никита, сам бы я вряд ли решился зайти. Эта сеть общепита меня никогда не привлекала, я бы даже сказал, отталкивала.

Мы по очереди сходили помыть руки, казалось бы, простая процедура, но я, всё же, попал впросак. Я почти минуту стоял перед краном, у которого кроме самого крана по бокам торчали две трубки и я, грешным делом, подумал, что из них тоже должна течь вода, ну или мыло. Видимо заметив мое замешательство, молодой человек, мывший руки рядом, сказал мне, что это сушка, я его поблагодарил и сказал, что такого раньше не видал, на что тот, уже на выходе, свысока ответил: «Такие давно уже стоят». Спасибо, что не прибавил «деревенщина» или «старпер».

Я пересказал этот нелепый случай Никите, а он ответил, что первое время тоже не понимал, зачем у крана две железяки по бокам. Я мысленно поблагодарил его за тактичность и поддержку своего старика, и еще подумал, что у меня получился неплохой сын.

– Я шел сейчас по длинном коридору, – сказал я, снимая куртку и укладывая ее рядом. – И насчитал пять дверей с надписью «Служебный вход».

– Ну и что?

– Как ну и что? Пять входов и не одного выхода. Получается, что служащие туда входят, но никто не возвращается. Странно, что нет двери с надписью «Служебный выход»

Никита улыбнулся одними глазами и сказал:

– Может и есть где-то такая дверь.

– Хорошо бы, а то хорор получается. Одноразовые сотрудники. Отстоял смену и в переработку.

– Или «Гарри Поттер» с порталами. – Поддержал мою игру Никитка. – Ты что будешь?

– Картошку точно… Ну и еще что-нибудь из мясного.

– Курицу или говядину?

– Курицу. Ее менее жалко. Денег дать?

– Не надо, я заработал.

Никита ушел, а я стал изучать обстановку как заправский Джеймс Бонд.

Диванчики были жесткими и обиты дерматином, стояли спинками вплотную друг к другу и чем-то напоминали вагон ресторан, где чтобы позавтракать, нужно подсесть к совершенно незнакомому человеку и почти касаясь локтями разделить с ним трапезу.

За спиной у меня сидела шумная компания, они громко, никого не стесняясь, обсуждали довольно откровенные темы, девчонки хохотали, один из мальчишек, говорил громче всех и выдавал идею за идеей, довольно добрые и веселые ребята, которым вдруг стало можно все.

По диагонали за столиком на двоих сидела девчонка с очень милым личиком и слушала музыку в наушниках. Весь наш «вагон» был до отказа забит людьми и все они были молодыми. Казалось, что я незаконно проник в особую зону, где взрослые под запретом. Вернее, взрослые здесь были, но они выглядели фоном – работали уборщиками, охранниками, мойщиками посуды.

Ощущение, что я вне закона особенно усилилось, когда Никита ушел сделать заказ. Большинство из молодых людей не обращали на меня никакого внимания, я для них мог исчезнуть в любую секунду как приведение или мираж, в любом случае мой статус взрослого был помножен на ноль. Это даже начало меня задевать, но стало понятно, что это и есть атмосфера этого места. Здесь был праздник непослушания, здесь со временем могли меняться люди, но не возраст людей, здесь действительно царила вечная молодость. Никита был прав.

Он принес поднос, на котором были две брендированные коробочки, пара кульков с картошкой фри, соус и высокие бумажные стаканы с напитком. Я забрал свою половину с подноса и поставил перед собой, решая с чего же начать, а попутно продолжил начатую тему.

– Можешь не в два слова уложиться, а в несколько, – сказал я, принимаясь за картошку.

– Быстрое недорогое питание без лишних слов?

– Точно, но похоже на рекламу.

Я брал картошку руками, как это делал Никита, макал в соус и отправлял в рот.

– Обязательно есть руками? – спросил я.

– Нет, конечно. Вон пластиковая вилка и нож, но здесь так не принято. Есть проворные пальцы и салфетки. Это тебе не ресторан, где оттопыривают мизинец и скрипят ножом и вилкой по тарелке. Все просто, берешь и ешь, в этом и есть кайф.

Я с любопытством открыл коробочку и увидел там гамбургер.

– На что ты меня толкаешь?

– На что? – лукаво улыбаясь, сказал Никита.

– Я думал ты возьмёшь гирос, а ты притащил гамбургер. – Я придирчиво рассматривал бутерброд с котлетой. – Теперь – я рожденный в СССР, убежденный социалист, должен отведать гамбургер. Заметь, в первый раз. Я оскверню себя, как мусульманин свининой или индус говядиной.

Никита забавлялся в полный рост, потом примирительно сказал:

– Попробуй, это вкусно.

– Как это в рот засунуть?

– Открывай пошире, кусай так, чтобы салат и огурцы начинали вываливаться, а томатный соус вылезать и капать, без этого никуда. Узбеки же едят плов руками, а они мудрый народ. Ешь, тебе понравится.

Никитка ел картошку и делал вид, что не обращает на меня внимания, но я знал, что он ждет первой моей реакции.

Я укусил гамбургер, и замер в ожидании чего-то отвратительного – жирного пережаренного и пересоленного, но это действительно было вкусно – нежная куриная котлетка, тонко нарезанные соленные огурчика, хрустящие листики салата. Единственное отличие от рекламы – это размер гамбургера – маловат. Я ел с удовольствием, проигрывая в этот раз в бесконечном споре о том, что лучше социализм или капитализм.

– Придумал? – сказал я, делая еще один приличный укус.

– Это сложно.

– А как ты собираешься стать сценаристом?

– Да, я и не собираюсь.

– А если бы собирался… Нужна атмосфера, не обязательно описывать дословно. Ищи слова почти случайно.

За спиной у Никиты уселась влюбленная парочка, серьёзный кучерявый молодой человек и смешливая девушка лет семнадцати – классические Ромео и Джульетта.

– Слова должны быть простыми, но вмещать в себе многое, а главное подогнанными друг к другу идеально. Как там… у Гены Шпаликова:

По несчастью или к счастью,

Истина проста.

Никогда не возвращайтесь

В прежние места…

– Ты серьёзно будешь читать здесь стихи? – перебил меня Никитка, красноречиво махнув головой в сторону жующего подростка за соседним столиком.

– Честно? – Я посмотрел Никите в глаза. – Хочется постебать ваше поколение. Дать, так сказать, контраста. Была бы книга, я бы сидел и демонстративно читал, как в библиотеке, достал очки, плевал бы на палец и перелистывал страницы, а некоторые особенно понравившиеся строки читал бы вслух.

Никита с аппетитом ел картофельную соломку.

– Они не заметят никакого контраста. Зря надеешься. Может быть, кто-то особенно нервный испугается пьяного взрослого, потому что только пьяный может читать здесь книгу. Или какая-нибудь особо впечатлительная девчонка позовет охрану, покажет на тебя пальцем и по-тихому сбежит. Остальным будет все равно. Они пришли перекусить и потусить.

– Молодец. Уже лучше.

– Что лучше?

– «Перекусить и потусить» — это уже годится. В стакане что?

– Апельсиновый сок.

– Холодный? – Я ощупал стакан, закрытый пластиковой крышкой, он был ледяной, что не вязалось с бумажным шершавым стаканчиком, потом я снял крышку, заглянул внутрь и отхлебнул.

Никитка пил свой сок, через отверстие в крышке. Никогда не понимал в чем удовольствие всасывать напиток через такую крышку. Я сделал еще один глоток прямо из стакана, и подумал, что это принципиальное отличие между нашими поколениями, то, как ты пьешь. Сок был слишком холодным.

– А чая не было? Горячего хлебнуть бы, на улице-то холодно.

– Сейчас схожу. Я думал сок лучше, витамины и всё такое.

– Горло бы погреть.

Никита ушел за чаем, а вместо молодой влюбленной парочки появилась двое утомленных и потрепанных жизнью взрослых. Мужчина, заметив, что все закачалось, когда он садился, попробовал на прочность диванчик, попрыгав на нем. Наши места тоже закачались, видимо диванчики были скреплены и рассчитаны на небольшой вес. Женщина смущенно посмотрела через плечо на меня и сказала мужчине:

– Не надо, Витя.

На что Витя подмигнул мне. Я как будто увидел себя со стороны, у Вити был взгляд человека, которого пригласили на утренник и усадили на игрушечный стул за крохотный детский столик, такая вот озорная ошарашенность.

По диагонали вместо девчонки в наушниках оказался солидный мужчина в костюме лет сорока, он деловито ставил на зарядку свой смартфон. За спиной у меня вместо шумной компании давно уже сидела довольно тихая женщина, я даже не заметил, как она прошла.

Обстановка сменилась, засиживаться, потягивая кофе здесь было не принято. Поел и иди – энергичность во всем. У нас было так в детстве, когда нас мамы звали на обед – быстро все слопать и опять к друзьям на улицу за приключениями.

Никита вернулся и принес кипяток в стаканчиках, фирменные кубики с пакетиками чая внутри, сахар в трубочках.

– Слушай, посмотри вокруг, мне показалось или нет – я притянул сюда взрослых? – сказал я Никите.

Теперь в нашем вагоне-ресторане был только один молодой – это Никита.

– Случайность, не обращай внимания. – Никита был за здравый смысл и логику похлеще меня, все совпадения он трезво считал особенностями нашего восприятия – если видишь лошадку в облаках, это не значит, что она там есть.

– А кто это Шпаликов?

– Известный поэт и сценарист, нобелевский лауреат по литературе, помнишь: «А я иду, шагаю по Москве…», это он написал, когда ему было как тебе сейчас, он сейчас во ВГИКе преподает…

Меня обожгло. Никитка явно ничего о нем не знал, он жевал и слушал меня почтительно, как доктор слушает пациента. Мне так было сейчас хорошо, что я совсем забыл о своем сумасшествии, о моем положении и страшном открытии, о котором лучше никому ничего не рассказывать. Здесь о Гене Шпаликове мог вообще никто ничего не знать. Мне хотелось вернуться в то состояние, которое было всего секунду назад, так проснувшись ночью, хочется вернуться обратно в яркий интересный сон, но как не старайся уже не получится.

Музыку, звучавшую фоном, вдруг оборвало бодрое объявление о работе в этом заведении, которая всегда ждет молодых и энергичных. Я посмотрел на Никиту и сказал:

– Идеальное место для вербовки на такую престижную работу, на которую не один нормальный взрослый не пойдет, если только от полного отчаяния.

Никита пил сок, молча. Видно было, что моя последняя фраза ему не понравилась. Он подрабатывал в пункте выдачи товара по двенадцать, а то и четырнадцать часов в сутки, в этом капитализм безнадежно проигрывал. Приличный студент должен во имя своей независимости – горбатится на сытого и довольного дядю. Особенно мне грустно было смотреть на молодых людей из служб доставки, в любую погоду развозящих или разносящих заказы. Лозунгом этих компаний вполне мог бы стать такой: «Научим ваших детей быть первоклассными холопами».

– Да ты не принимай это на свой счет.

– Я и не принимаю.

Мы помолчали.

– Кажется, я нашел название для этого места – меня озарило. Сюда приходят те, кто не хочет взрослеть…

Никита меня перебил:

– Дай угадаю… ты хочешь его назвать «Инфантилиум»?

Я улыбнулся, потому что Никита угадал.

– Я хотел назвать его «Инфантило» на испанский манер, но твой римский вариант лучше, точнее. Мне нравится - «Инфантилиум».

– Ну что пойдем? – спросил Никита. – А том мне завтра на работу.

– Когда же ты учишься?

– Бывает такое время.

Никите было пора, он уже надел куртку, и я почти обреченно сказал:

– Ну что пошли?

Не успели мы собраться и отойти от столика, как к нему подошла убирать пожилая женщина в фирменном фартучке. Мне почему-то стало жалко ее, как маму в многодетной семье, дети которой разбежались по комнатам и уткнулись в свои смартфоны, оставив ее с кучей немытой посуды. И еще что-то примешалось, вроде того, что и мое время тоже уходит, а может быть давно ушло. И как бы мне не хотелось, у моей вечной молодости тоже есть срок хранения.

Мы расстались на Смоленской, сын нырнул в подземку, а я зашагал прогулочным шагом по улицам, через старые дворы, которые не предали, не исчезли и почти не поменялись. Мне спешить было некуда - ни целей, ни задач, ни планов, ни плотного графика. Я был свободен как Тахир Ташкентский, с которым мне посчастливилось ехать в одном купе.

Я последнее время часто вспоминал его хитрый прищур. «Братан, я свободен как ветер, я ничего не боюсь». Сидел он по-турецки на нижней полке в своей кепочке шестеклинке с полупьяной улыбкой и рассказывал про свою счастливую воровскую жизнь. Про то, что для него нет правил и законов, что нет дома, нет семьи и ему не чего терять, что ни дня, ни часу не работал… А я слушал и знал, что он обязательно попытается что-нибудь стащить, не потому что нет денег, так требовал его кодекс чести – брать, что понравится и не платить.

Несколько раз он предлагал сыграть в карты, спьяну не помня, что он десять минут назад уже пытался уговорить меня, доставал колоду, на вид из чей-то кожи, естественно краплёную. Думал, что люди играют до сих пор в карты в поездах, совершенно не понимая, что за пятнадцать лет, которые он отсидел, все поменялось, что люди проигрывают миллионы не в поезде, а в онлайн игры.

Я подбирал слова из моего небогатого блатного словаря, чтобы он меня не определил в лоха – неумного человека, намеченного в жертвы, или, с другой стороны, во фраера – человека, выдающего себя за крутого вора, но таким не являющимся. Я балансировал, как мог, будь бы он трезв – раскусил во мне интеллигента.

У меня был тоже свой кодекс чести – кодекс нейролингвиста. Слушать и запоминать блатную речь, блатную мысль, блатную философию из первых уст – и ничего за это не платить. Я играл с ним в слова и смыслы, о которых я имел смутное понятие. Несколько раз я был близок к провалу, и тогда я просто многозначительно молчал. Молчание – это тоже речь, если им умело пользоваться.

Это был опыт, который нигде не купишь, можно было только украсть, выдавая себя за другого. Уж не знаю за кого он меня принимал, но он был для меня подарком, он выкладывал мне все, потому что, я его подбадривал, говорил, что завидую ему, что отчасти было правдой в плане свободы, как ни парадоксально это звучит о человеке вернувшегося с зоны. Я говорил ему, что он прожил долгую и правильную жизнь свободного и сильного человека. Лесть – это пластырь на раны самолюбия, средство хорошее, но недолговечное. Был риск, что он распознает ее и тогда от него можно было ждать чего угодно. Это был старый и битый волк, остальных пассажиров в купе и двух проводников он уже давно раскусил и подкалывал их, надо сказать смешно и остро. Были у него и харизма и обаяние, но с привкусом смертельной опасностью исходящей от него. Пятнашку за простое воровство не дают.

Когда все речи были закончены и он вроде бы угомонился и улегся спать, а я сделал вид что сплю, он вдруг уселся и начал надевать кроссовки со страшными ругательствам, через пятнадцать минут ему нужно было выходить, он готовился. Надев кроссовки, он ушел в туалет. Перед самой остановкой с верхней полки свесились ноги, и послышался голос: «Дед ушел в моих кроссовках!» Вот почему, он долго не мог их напялить – они были ему малы. Не удержался. Свистнул. Ай да дед! Ай да Тахир Ташкентский! Было интересно, как он выпутается – он же попался на воровстве. А ему было хоть бы хны. Когда он вернулся, и молодой армянин мягко обвинил его в краже фразой «Дед ты в моих кроссовках», тот с улыбкой ответил: «А тебе что, мои не понравились?», затем молча переоделся в свои поношенные и вышел в Ростовое – свободный как ветер.

Я стоял перед злосчастным Московским музеем современного искусства в Ермолаевском переулке. Ноги сами сюда принесли. Я не заметил, как прошел мимо Патриарших и проходил ли вообще мимо них. Должен был, но не помню. Я смотрел на ненавистную бронзовую вывеску, на ней и в этот раз было написано, что это музей.

Через стеклянные двери я видел мраморную парадную лестницу ведущую вверх, и охранника, который ходил взад-вперед, заложив руки за спину. Я стоял на темной улице незамеченным, а я вот видел все отчетливо. Охранник был средних лет, коротко и аккуратно подстрижен, одет был в серый костюм, из-под рукавов которого торчали манжеты белой рубашки, костюм он носить не любил, да и не умел, но такова была обязательная форма для сотрудников музея.

Слева от мечущегося охранника была тесная касса, с пожилой интеллигентной кассиршей, которой очень шли очки, усиливающие печаль и обреченность в ее глазах, я ее не видел, но я знал, что она там.

На втором этаже была просторная библиотека, на третьем и четвертом – вставочные залы с малопонятным современным искусством, в котором слово «искусство» можно было смело заменить на слово «кое-что» и получилось бы «современное кое-что». Баночки с пустотой; инсталляции – жутковатые и отталкивающие; огромные картины, больше похожие на рекламные баннера, вызывающие в лучшем случае тоску, а в худшем отвращение, а главное было ясно, для того чтобы создать эти «творения» не нужно было никакого обучения, все должно выходить из «творца» свободно. Образование здесь выглядело неуместным и противоречило концепции «современного кое-чего».

В свое время московские архитекторы построили на свои деньги это здание – прекрасный образец неоклассицизма в английском стиле. Фасад был олицетворением архитектурной профессии и выполнен в стиле Андреа Палладиио, считавшимся в то время иконой неоклассицизма. Ордерная структура, многочисленные детали – все служило иллюстрацией профессиональной грамотности и своеобразным пособием по архитектурным терминам. Неформально этот дом называли клубом архитекторов.

Председателями Московского общества архитекторов, так официально назывался этот клуб, были гениальные архитекторы Шехтель Фёдор Осипович и Щусев Алексей Викторович. Облик Москвы во многом определили именно они и жители до сих пор за это им благодарны. Основными целями общества были – научная деятельность в области техническо-строительной и области истории архитектуры, осмысление архитектурной практики, проведение выставок и конкурсов, всеобщее просвещение. Такой вот московский клуб «вольных каменщиков».

Всё закончилось в 1932 году – общество было распущено, а здание отдали НИИОПу – Научно-исследовательскому институту общих проблем. И по коридорам и лестницам пятиэтажного здания, раньше принадлежавшим архитекторам, зашагали научные сотрудники – физики, химики, биологи.

Мне позарез нужно было вернуть НИИОП вместо ММСИ, чтобы выпрыгнуть из этого безумия, в котором я застрял. После первых интуитивных попыток у меня появилась какая-никакая система. Построение этой системы – спасло мне жизнь, наполнило ее смыслом, давало ощущение борьбы, а главное надежду.

Сдвиги приводят к полной дезориентации, психическому расстройству, депрессии и суицидальному поведению. И все это я пронаблюдал на себе.

Вдруг я почувствовал, что кто-то толкнул меня вбок.

– Что замер как статуя!

Я оглянулся, передо мной стояла девчонка лет двенадцати в белых кроссовках и куртке, пацанка-пацанкой, она нагло рассматривала меня, я бы сказал оценивающе.

– Чего тебе?

– Тебя научить прыгать?