Сеансы

Валентин

— Вы боитесь смерти?

— Простите?

— Смерть. Она вас пугает?

Улыбка Валентина едва заметно потускнела.

— Так сразу?

— Почему нет?

Валентин долго молчал, разминая ноющее запястье.

— Ну… я пришел к вам первый раз, рассказал о своей болезни. И первое, о чем вы меня спрашиваете, это о смерти? Не подумайте только, что я критикую ваши методы… — он выставил перед собой ладони. — Но вам не кажется, что это слегка… слишком?

— И все же. — Илья Валерьевич ничуть не смутился.

— Ладно. — Валентин закинул ногу на ногу. На нем была белая рубашка с коротким рукавом, белые просторные шорты и белые кроссовки. Он всегда одевался так, будто стремился отражать побольше света. — Ладно, я понимаю, к чему вы. Такая методика. Что ж, о смерти я всегда старался думать философски. Все мы состоим из атомов, из которых когда-то состояли звезды, мы были и будем частью Вселенной, и с этой точки зрения смерти вообще не сущ…

— Я не сомневаюсь — перебил Илья Валерьевич, — что вы прослушали много умных подкастов на эту тему. Но сейчас мне хочется поговорить не со Вселенной, а с вами. Что вы думаете?

— Может, я не хочу о ней думать! — ответил Валентин резче, чем планировал, и, спохватившись вернул на место свою белозубую улыбку. — Не хочу, чтобы она маячила на пути.

Психолог терпеливо ждал продолжения. Наконец, клиент собрался с мыслями.

— Ошибка большинства — жить в прошлом. Я же всегда жил будущим. Завтра я летаю на параплане, через неделю сплавляюсь на плотах, через месяц иду в горы. Понимаете? Эти планы, это предвкушение всегда заряжало меня. А теперь мне не хочется туда заглядывать.

— Вам страшно?

— Немного. Скорее обидно. Это несправедливо, ведь я все делал правильно! У меня нет вредных привычек, я не ем мясо, занимаюсь спортом, медитирую…

— А ваша работа? Не создаёт ли она лишнего напряжения?

Валентин хмыкнул.

— Я построил своё дело с нуля, оно утомляет меня не больше, чем ребёнок — любящего отца. И у меня честный бизнес, если вы об этом, у меня нет причин плохо спать по ночам. Я хороший человек. Должна же быть какая-то карма или ещё что-нибудь…

— Первый вопрос, с которого все начинают — «почему я?» Это нормально. Но пока вы ищете на него ответ, вы смотрите не в ту сторону.

Илья Валерьевич сделал пометку в своем блокноте.

— Что думают ваши друзья? О том, что вы скоро не сможете ходить с ними в горы.

— Все меня поддерживают, — уверенно сказал Валентин. — На работе, в теннис-клубе, знакомые путешественники. Все. Их энергия для меня бесценна.

— Играете в теннис?

Валентин прищурился довольным котом.

— Давняя страсть! Не профессионал, конечно, но кое-что… Мне сам Мирный ракетку подписал!

— Что вы чувствуете, когда пропускаете мяч?

— М?

— Вы не попали по мячу. Вам забили. Что вы чувствуете в такие моменты?

— Не знаю. — Валентин потер запястье. — Ничего. Я всегда могу поднять мяч и попробовать снова.

И снова ручка бесшумно заскользила по странице.

— Ваши симптомы уже начали проявляться? — спросил психолог, не поднимая глаз.

— Всё же я бы предпочел обсуждать ход болезни со своим врачом. — На этот раз улыбка Валентина казалась чуть смущенной.

Илья Валерьевич прекратил писать и посмотрел на клиента поверх очков.

— Это ведь очень редкое заболевание, не так ли? Полноценное лечение ещё не разработано, пока можно только облегчать симптомы… Воспалительные процессы разрушают ваши суставы быстрее, чем у стариков, и скоро боли не дадут вам спать по ночам. Потом хрящи окостенеют, сросшиеся позвонки не позволят вам разгибаться, и вы останетесь точно запертым в футляре наедине со своей болью. Уверены, что нам нечего обсудить?

Валентин хлопнул себя по коленям и поднялся.

— Знаете, я не уверен, что это моё. Я, конечно, понимаю, что вы давите нарочно, в этой грубоватой манере доктора Хауса или кем вы там себя воображаете, но со мной такое не работает. Я воспринимаю только положительные установки.

— Почему вы пришли ко мне? У вас же был раньше психолог?

— Больше ста часов терапии, — кивнул Валентин, повернувшись к двери. — Но в моей нынешней… эм, ситуации, мне рекомендовали вас как лучшего специалиста в Минске...

— Это не ответ.

— Нет?

— Давайте я вам помогу, — Илья Валерьевич откинулся на кресле, закинув руки за голову. — Ваш прошлый психолог сто часов втирал вам очки, помогая смотреть на ту, прошлую жизнь, где вы могли поднимать мячи и пробовать снова, где у вас ещё был контроль. Вы чувствуете, что в той жизни он и остался, как и все методы, которые вы знали прежде. Новому вам нужно нечто иное.

Валентин окинул взглядом просторный, со вкусом обставленный кабинет, прошелся вдоль стены, полной наград и грамот в деревянных рамках. Вся история за стеклом: институт с отличием, заграничная практика, степень за степенью… Илья Валерьевич точно знал, что значит держать жизнь под контролем.

— Вы правы. Меня выбило из седла, и я не нахожу опоры. Но знаете, как часто со мной это случалось? Постоянно. Каждый свой новый стартап я слышал: «Это невозможно». И снова и снова раздвигал границы. Всё здесь, — Валентин постучал себя по виску. — Связь со Вселенной. Вы сказали, что не хотите с ней разговаривать, но если уметь слушать, она обязательно подскажет. Я верну себе контроль, так или иначе. И если хотите работать со мной дальше, вам придется мне с этим помочь.

Илья Валерьевич долго смотрел на уверенного человека перед собой, ещё молодого, с широкой грудью и горящими глазами. Заглянул в блокнот: до встречи с Юрием оставалось меньше часа.

— Как пожелаете, — кивнул психолог. — Присаживайтесь.

Юрий

Юрий вальяжно расселся в кресле, подперев щёку тяжёлым кулаком. Смотрел на психолога скучающим взглядом. Молчал. Илья Валерьевич тоже молчал. Глядел в окно на проезжающие автомобили. Больше в кабинете глядеть было не на что. Стол, пара кресел, шкаф с книгами. Ничего лишнего.

Через пять минут Юрий тихо усмехнулся. Психолог не отреагировал. Тогда клиент рассмеялся в голос.

— Я думал, тут что-то интересное будет, — насмешливо бросил он. — А чего, прям так и просидим весь час?

— А почему вы меня спрашиваете? — Илья Валерьевич снисходительно улыбнулся.

— Так вы же тут спец. Откуда мне знать, что говорить?

— Всё, что придёт в голову. В этом и заключается суть терапии.

— Всё, что захочу? — Юрий ковырнул ногтем мизинца между зубов. — Ладно. Вот он я, мужчина в самом расцвете сил, у меня рак лёгких, два развода, девятилетний сын и пост руководителя отдела проектирования. Высокоточное оборудование на заказ, крупная компания, большие деньги. Там все под Запад косят, вот меня боссы к вам и отправили. Мне ж больше делать нехер!

— Так вы пришли не по собственному желанию?

— Я что, дурак — ехать через половину Питера в пятницу вечером и час трепать языком? У нас эта корпоративная политика мудацкая, сто форм для обратной связи, двести тренингов, тимбилдинги эти с коворкингами. Анальный балаган, короче. Гляньте. — Он подхватил с пола дипломат, вынул зелёную папку, протянул психологу. — Журнал посещений. Задачи по календарю. Каких целей мы с вами должны достичь и всё такое. Вы должны подписываться за мои посещения, вот я и здесь.

— Понимаю.

— Давайте вы мне этот журнальчик заполните сразу за весь месяц, а? — панибратски подмигнул Юрий. — И не будем друг другу головы крутить.

— Нет, так не пойдёт, — качнул головой Илья Валерьевич. — Профессиональная этика.

— А…

— И деньги не предлагайте.

— Гм… Плохо дело. — Клиент прокашлялся сухо и гулко. — Ладно, к чужим монашкам со своим малафьесливом не ходят.

— В смысле, молитвословом?

— Не.

Они глядели друг на друга с полуулыбками. Юрий — с язвительной, Илья Валерьевич — с ироничной. Коротко чиркнула в блокноте ручка. Психолог заглянул в папку с графиком. Хмыкнул. Потом запрокинул голову и отрывисто рассмеялся.

— Да, Юрий, они у вас там и правда идиоты!

— А я о чём. А что вас так развеселило?

— Да вся эта чушь: «создать положительный настрой», «проработать кейс принятия»... Проработать кейс — что у них только в мозгах творится?! — Илья Валерьевич хохотал, потрясая в воздухе бумажкой.

— Ну! Зомби корпоративные! — в такт ему посмеивался Юрий. — Так что делать будем?

— …У человека рак, метастазы в трёх очагах, он без пяти минут кровью харкает, — веселился психолог, — ему жить полгода осталось, а им, видите ли, кейс! Вот уроды!

Юрий резко перестал смеяться. Взгляд его сделался колючим.

— Чего это сразу полгода? — огрызнулся он. — Меня вообще-то лечат. Хренастизумаб какой-то, химия, радио. Эта дрянь меня так просто не сожрёт, — он постучал пальцем по груди чуть ниже правого соска, — я сам кого хочешь сожру. Кейсы их я, конечно, на залупе вертел, но и вы не зарывайтесь. Понятно?

— Прошу прощения, — психолог вернул себе серьёзный вид, отложил папку, — уж слишком нелепо они это описали.

— Ладно… Давайте решим, как с журналом быть. А то мне по психологам ходить охоты нет — я больше по женщинам.

— Понимаю, — кивнул Илья Валерьевич. — Понимаю, что вы отрицаете возможность неблагополучного исхода. Но вы пробовали представить себе, что умрёте?

— Я вылечусь! — рявкнул Юрий, вскакивая с кресла. Грудь прошила боль, но он сдержал приступ кашля.

— А если нет? — психолог прищурился. — Подумайте о сыне. Естественно, легче прятаться за шутками и напускным цинизмом, но представьте на миг, что вы лежите в гробу и над вами плачет сын. Вы не потрудились продумать такой исход? Вы о нём не позаботитесь?

Юрий сел обратно.

— Ладно, ладно, Сашку только не надо вмешивать. Положим, представил. Лежу в гробу, выгляжу всё ещё неплохо… Может, кто-то из бывших жён даже придёт. Попросит себе лопату побольше… Как, говорите, это должно помочь?

— Поможет, когда осознаете всю серьёзность вашей ситуации. Попробуйте еще раз.

Юрий фыркнул. Чего от него хочет этот человек со взглядом хищной птицы? Чтобы он рассказал, как последний месяц просыпается раньше будильника и лежит в темноте? Лежит и слушает свое дыхание — единственный звук, пока ещё связывающий его с этим миром.

В следующую секунду что-то поменялось. Кабинет остался прежним, Илья Валерьевич сидел в той же позе… Нет, поменялось в самом Юрии. Недоумевая, он коснулся груди и ничего не услышал. Сердце не билось. Юрий сильнее надавил чуть выше солнечного сплетения. Тишина.

Разом похолодевшие пальцы не сразу справились с пуговицей, зашарили по голой грудной клетке, второй рукой Юрий лихорадочно пытался нащупать пульс на шее. Безрезультатно. Как такое вообще возможно? Он дышит, мыслит, значит, он еще живой… Ведь так?

— Всё в порядке?

Голос психолога пробился через мутную завесу страха, запустил невидимый механизм. Кровь застучала в ушах. Юрий всё ещё прижимал ладонь к ребрам, с облегчением чувствуя бой вернувшейся жизни. Сказал, отдышавшись:

— Представил… слишком ясно.

Психолог удовлетворённо кивнул.

— Хорошо. Теперь мы можем двигаться дальше.

Ксения

— Ой, извините, Илья Валерьевич, я опоздала, кажется?

Ксения взглянула на часики, элегантно надломив запястье и расправив веером пальцы. Она любила невзначай демонстрировать мужчинам свои мягкие, ухоженные руки: маникюр цвета фуксии с лимонно-жёлтым ногтем безымянного, колечко с бриллиантовой крошкой, ладошка поблескивает от крема. Илья Валерьевич качнул головой, указав на настенный циферблат. Стрелка не дотянула двух минут до одиннадцати.

— Пунктуальность — вежливость королев, — улыбнулся он.

— Вы уж простите, — сбивчиво заговорила она, — я со съёмки час назад, а в Москве пробки. Хорошо что выбрала специалиста рядом со студией.

— Так вы модель?

— Да. — Ксения кивнула, задержав взгляд на лице психолога. — Что вы улыбаетесь?! Ничего такого! Обычный модельный бизнес. Показы, фотосессии, реклама одежды. Ну, иногда белья…

— Ради бога, я же не осуждаю! — Илья Валерьевич пожал плечами, вертя в пальцах карандаш. — Наоборот. Разумные взрослые люди понимают, что у человеческого тела есть своя эстетика. Его не предосудительно показывать.

Он быстро записал что-то в блокноте. Ксении стало неловко.

— Я не… Вы, кажется, неправильно поняли.

— Давайте к делу, — мягко сказал психолог, склонившись над блокнотом. Прямоугольные стёкла очков блеснули, когда он перевернул страницу. — Вы записались ко мне из-за чувства тревоги и подавленности после?..

Возникшую паузу наполнил шум кондиционера. Ксения взглянула на цифры: «+25». Зачем здесь такая жара?

— Там, кажется, и так всё написано.

— Я хочу, чтобы вы сами это сказали. Это будет первым шагом в нашей работе.

— Х-хорошо. — Девушка вздохнула. — Из-за диабета. Внезапно открылся. Наследственность плюс образ жизни. Понимаете, у меня ненормированный график, съёмки бывают по двенадцать часов, то грима на лице тонны, то сложные костюмы — часами на ногах, часто толком не ем. Когда выдаётся свободный вечер — отдыхаю. Обычно в клубе: потанцевать, выкинуть всё из головы, с кем-то познакомиться, выпить…

— Расскажите, как проявились симптомы.

Илья Валерьевич записывал, не глядя на клиентку. Лишь слегка приподнял голову. Ксения сжала губы, пригладила волосы.

— Я сначала не замечала. Постоянно хотелось пить и спать. Списывала на утомление от работы. А потом на корпоративе в агентстве после бокала шампанского потеряла сознание. Очнулась в реанимации. Сказали, можно было бы помочь, если бы я вовремя заметила симптомы. Хотя бы отсрочить или облегчить. Теперь это… — её голос запнулся, — на всю жизнь. Диета, инсулин пять раз в день, глюкометр в сумочке. Режим питания, сна, всё строго по часам. Это давит.

— Вы так привыкли к ненормированному графику?

— Не в этом дело. Я всегда терпеть не могла ходить по струнке и подчиняться правилам. Родители хотели, чтобы я стала юристом; бывшие парни желали, чтобы я принадлежала только им; во всех агентствах требовали сниматься ню или спать с директором — такие правила… Я посылала всех.

— А теперь столкнулись с обстоятельствами, которые невозможно послать, — психолог поднял бровь. — Отсюда ощущение подавленности?

— Здесь сложно. — Ксения пригладила на коленях обтягивающее шерстяное платье, опустила глаза. — До этого я сама управляла своей жизнью. А теперь болезнь меня ограничивает. Контролирует. А я подчиняюсь. Получается, да. Вы правы.

Последнюю фразу она произнесла с удивлением, оторвав взгляд от цветистых ногтей. Илья Валерьевич сидел к ней вполоборота. Его греческий профиль вырисовывался на фоне золотистого обруча настенных часов, напоминавшего нимб. Ксения отметила прямой нос, чёткий мощный подбородок, соболиные брови и ровную линию волос. Ей захотелось примерить себя в одном кадре с психологом.

— А ради чего?

— Простите?

Ксения вздрогнула, когда Илья Валерьевич повернулся к ней. На миг показалось, что он подслушал её мысли. Клиентка растерянно заметалась взглядом по кабинету, отметила висящие на стене чёрно-белые снимки: мужчины с голыми торсами, женщины в балетных пачках, панорама Воробьёвых гор, снятый в макросъёмке человеческий глаз. А Илья Валерьевич эстет. И как она сразу не обратила внимания?

Только что он имел в виду?

— Ради чего вы всех послали? Почему именно модельный бизнес? Почему никакой моногамии? Почему никакого ню? Отстаивая свои принципы, люди хотят чего-то добиться. Чего хотите от жизни вы, Ксения?

— Вкуса, — выпалила она.

Психолог поднял бровь.

— А точнее?

— Я люблю стиль, — Ксения заговорила почти с вызовом. — Быть юристкой, примерной женой или шлюхой у камеры — это так пошло, так банально! Я хочу жить со вкусом. Ни от кого не зависеть. Ужинать в дорогих ресторанах. Ночевать в роскошных отелях. Устанавливать правила, а не подчиняться. Быть желанной и недоступной.

— Какой ваш любимый коктейль? — мягко улыбнулся Илья Валерьевич.

— В каком смысле?

— Вы упоминали отдых в клубе. Такую красивую девушку наверняка часто угощают мужчины, — широкая улыбка, чуть лукавый прищур. — Скажите, какой напиток вы предпочитаете?

— Пина-колада, — выронила Ксения по инерции. — А какое отношение это име…

— Позже узнаете. А почему именно он? Не задумывайтесь, ассоциативно.

Ксения заговорила, массируя виски:

— Он напоминает о пляжах. Белый песок, южное солнце, счастливые загорелые люди… Страны вечного лета, тепла и свободы. Сладкие фрукты…

Тихо прошуршала ручка.

— …солёный бриз, открытый купальник. Да. Ощущение свободы и лёгкости.

— Полная противоположность нынешней подавленности? — уточнил Илья Валерьевич.

— Да.

Ксения вновь уставилась на ногти. Их кричащие цвета ей внезапно разонравились, хотя маникюр она сделала всего три дня назад.

— Насколько я помню, диабетикам противопоказан алкоголь, — Илья Валерьевич задумчиво поправил очки. — Итак, что мы выяснили: вы мечтали, чтобы у жизни был вкус и не было правил. А когда судьба распорядилась по-своему, вас это подкосило. Поправьте, если ошибаюсь.

— Всё так.

— И теперь от соблюдения правил зависит ваша жизнь. Пора пересмотреть своё отношение к ним, — взгляд Ильи Валерьевича был пронзительным и твёрдым. У Ксении мелькнула мысль: не его ли глаз запечатлён на том снимке? — Жить со вкусом вам уже не светит — но вы ещё можете просто жить. Никто не знал, что вы можете впасть в кому от бокала шампанского. Но это случилось. Будто вам назло. И теперь вы скованы множеством предосторожностей. Отсюда подавленность?

— Д-да… — Ксения ощутила, как под платьем между лопаток ползёт капля пота. Противного, тёплого. На кондиционере горело «+27», но она не заметила, когда Илья Валерьевич брал в руки пульт.

— Подумайте вот о чём: вы проживёте остаток жизни, ни разу не отведав прохладной пина-колады. — Голос психолога звучал ровно, почти гипнотизирующе. — Не торопитесь. Погрузитесь в эту мысль. Вам нужно к ней привыкнуть. Теперь придётся подчиняться правилам. Ни одного глотка. До самой смерти.

Пауза продолжалась несколько минут. Наконец Ксения разлепила пересохшие губы:

— Можно воды?

— Конечно. В углу кулер.

Она излишне резко дёрнулась с кресла и зашагала к кулеру. Илья Валерьевич увидел чёткие движения стройных ног, прямую осанку и гордо поджатые губы. А ещё он заметил полыхающую в её глазах ярость и волю к жизни. Эта будет сопротивляться.

Он стёр с лица плотоядную ухмылку. Впереди много работы.

Валентин

— Вы моей смерти хотите. — Валентин обеими руками опирался на трость. Слегка покачивался, будто пытаясь удержать равновесие. — Сначала на третий переехали, теперь на шестой. Я так скоро до вас не доберусь.

Тук-тук-шлеп. Илья Валерьевич, не глядя на клиента, бросал теннисный мячик и ловил обратно. Пол-стена-ладонь. Тук-тук-шлеп.

— Присядете?

Валентин поморщился. Колени почти не сгибались, и теперь даже такое простое действие, как опустить задницу в кресло, оборачивалось пыткой. Собравшись с духом, он все же присел. Боль, будто того и ждала, прошлась когтями по позвоночнику от поясницы до затылка, эхом отдалась в зубах.

— Как ваше самочувствие?

Тук-тук-шлеп.

— В порядке. В полном. Обезболивающие помогают.

Мячик отскочил под неправильным углом, сделал дугу через стол и прикатился к ногам Валентина. Тот нагнулся, чтобы поднять, и спину тут же сковал невидимый панцирь, позвонки скрежетнули друг по другу воспаленными краями. Пальцы замерли в каком-то сантиметре от цели, и Валентин застонал от ощущения собственной ничтожности. Уж сраный мячик-то он сможет поднять! Еще одно усилие, и он коснулся ворсистой, такой приятной и знакомой поверхности. Челюсть свело от напряжения. Боль прострелила плечо, и слеза сорвалась на зеленый ворс.

— Не утруждайтесь, — мягко сказал психолог. — Я сам потом подниму.

Валентин медленно, очень медленно вернулся в прежнее положение, массируя горящую кисть. Мячик остался лежать под креслом.

Илья Валерьевич терпеливо дождался, пока клиент проглотит таблетки, пока разгладится его лицо.

— У меня новости, — начал Валентин осторожно, будто в страхе, что болезнь может его подслушать, вернуться новым приступом. — В Германии появился новый способ лечения. Экспериментальный. Там что-то с экс-виво иммунотерапией. Модифицируют лимфоциты, чтобы получить защитные антитела. У первой группы испытуемых воодушевляющие результаты. Теперь у меня появилась надежда.

— Но…

— Что “но”?

— Вы не выглядите как человек, который переполнен надеждой. Вот я и спрашиваю, в чем ваше “но”.

Валентин снова поморщился, ему не нравилось, с какой легкостью психолог порой залезает к нему в голову.

— Фонд, о котором я вам рассказывал… Между прочим, это в чем-то ваша заслуга. И вина. Вы столько сеансов внушали мне близость смерти, убеждали, что она уже едет в лифте и что я должен быть готов, когда откроются двери.

…Тогда Валентин задумался, что ещё он успеет сделать, как может помочь, если не себе, то другим. Отыскал фонд помощи людям с аутоиммунными заболеваниями, пару месяцев хвастался, что нашел способ отплатить Вселенной за все лучшие годы своей жизни.

— И теперь у вас появился шанс, что лифт застрянет, — психолог сложил руки в замок. — Не бесплатный шанс, так? Вы отдали все деньги в фонд?

— Не все, но почти. Теперь мне не хватает на лечение.

— И что вы будете делать?

— Такие возможности не выпадают дважды. Я бы ничего в жизни не достиг, если бы не умел ими пользоваться. — На этих словах в груди Валентина что-то заскребло, и ему отчего-то стало за них очень стыдно.

— Уверен, это так. И всё же не могу не отметить некой иронии, согласитесь: перед лицом смерти вы решились откупиться перед Вселенной, и когда она сделала ответный жест, вам больше нечем платить. У неё действительно извращенное чувство юмора…

— Мне вот совсем не смешно! Я отозвал деньги из фонда.

В кабинете повисла тишина. Валентин избегал смотреть на психолога, пялился на свои бесполезные колени и на трость, стоящую рядом. Меньше полугода потребовалось, чтобы его здоровое натренированного тело превратилось в развалину. Но сейчас он чувствовал, что теряет нечто куда более важное, чем возможность свободно двигаться без боли.

Тук-тук-шлеп. Валентин поднял глаза, Илья Валерьевич вновь играл с мячом. Но когда он успел его забрать? Или у него был второй?

— Это возможно? — невзначай осведомился психолог.

— Не знаю, юристы сейчас разбираются. — Валентин попробовал наклониться, чтобы глянуть, есть ли под его креслом мячик, но в шею будто впился электрический разряд. — Проблема в том, что часть денег уже потрачена, а чтобы спастись, мне придется вернуть все до копейки.

— В первую нашу встречу вы говорили о карме. Что вы сейчас думаете по этому поводу?

— Да, давайте… продолжайте. Напомните, что фонд помогает детям. Что я отбираю…

— Нет, — спокойно перебил Илья Валерьевич. Мяч остался в его цепких пальцах. — Я знаю, зачем вы мне все это рассказали и чего от меня ждете. Но я не стану вам судьей, не заменю вашу совесть. Эту ответственность вам не переложить. Мы обязательно продолжим, и мое отношение к вам не изменится. Однако прежде я хочу, чтобы вы подумали вот над чем. Вы так торопились прожить эту жить по своим правилам, что слишком свято начали в них верить. А потом появилась болезнь — переменная, которая не вписывается ни в одну знакомую вам формулу, и она ставит вас перед выбором, который вы не хотите совершать. Ведь какой бы путь мы ни избрали, чтобы уйти от судьбы, она встретит нас именно там. Так был ли у вас тот самый контроль, которым вы так гордитесь, или вы всё это время лишь гнались за его иллюзией?

Юрий

Юрий придержал дверь, пропуская мужчину с тростью. Уже в кабинете повесил на крючок ветровку и теперь расчёсывал перед зеркалом поредевшие волосы; за его спиной Илья Валерьевич прохаживался вдоль стола под удаляющийся стук из коридора.

— Юрий, а почему вы не бреете голову? — спросил он, остановившись. — По вашим волосам уже видно ваше состояние.

— Хм, — нахмурился клиент. — Меня первая жена за причёску полюбила. Всегда гордился своими волосами. Они напоминают мне, что я ещё жив.

— Да? И что вы чувствуете, глядя, как их становится с каждым днём всё меньше?

Юрий не ответил. Провёл ещё раз ладонью по полупрозрачному серому пуху, глядя в зеркало, и сморщился. Усевшись в кресло, он ответил:

— Пока вы не сказали, я об этом не задумывался. Не обращал внимания. Теперь вижу: вы правы. Не за что там цепляться. Сегодня обреюсь. Буду как тот мужик из сериала. Жаль только, что в химии не силён, а то бы…

Он негромко хохотнул. Уставился на книжный стеллаж, барабаня пальцами по подлокотнику и улыбаясь одними губами. Глухо прокашлялся в кулак, вытер рот, скривившись.

— Мы ведь, кажется, с вами договорились, — с лёгким укором произнёс Илья Валерьевич, усаживаясь напротив. — Ваша привычка скрывать чувства за циничными шутками вредит проработке ваших проблем. Принятие новых реалий жизни, подготовка к дальнейшему, забота о сыне — это требует…

— Честности с собой, да, — с горечью буркнул Юрий. — Правда. Я просто позволил себе пошутить, потому что всё может быть не так плохо. На неделе пришли результаты обследования. Ремиссия двадцать процентов.

— Довольно немного, — с сомнением протянул психолог. — Это не значит почти ничего.

— Кроме того, что, возможно, я буду жить?

— Возможно.

Повисла пауза. Серое питерское небо за окном кабинета готовилось разродиться дождём. Тишина сгущалась.

— Вы никогда не рассказываете о своем окружении, — заметил Илья Валерьевич. — Как насчет ваших коллег?

— Нытики и ссыкуны, — отмахнулся Юрий. — Единицы могут сделать что-то сами, большинство предпочтет вылизать чью-нибудь задницу или переложить ответственность на другого. Нечего о них говорить.

— Тогда, может, о ваших жёнах?

— О бывших либо хорошо, либо ничего.

Психолог слабо улыбнулся.

— Друзьях?

— У дружбы слишком тонкая граница с лицемерием. Плавали, знаем.

— Любовницах?

— Работа — моя любовница. Иногда я ставлю её раком, иногда она меня. Но хотя бы здесь можно не о ней?

— Хорошо, но должна же быть какая-то интересная вам тема. Спорт?

— Это где тысячи дебилов смотрят, как горстка миллионеров гоняет мяч?

— Искусство?

— Словоблудие и мазня.

— Политика?

— Жулья и так хватает…

Юрий не договорил, согнулся пополам в приступе кашля. Не успел прикрыть рот, и алый бисер кровавых брызг рассыпался по коленям, замарав джинсы. Когда клиент, наконец, выпрямился, казалось, что в этот раз он откашлял еще и свою привычную ухмылку. На дне его глаз плескался ужас.

— Ну что ж, тогда вернемся к вашему раку. — Психолог выждал несколько секунд, но Юрий молчал. — Единственная тема, сбивающая с вас спесь. Единственная, где у вас нет простого ответа.

— Меня сейчас больше волнует ремиссия. — Юрий вытер губы ладонью.

Илья Валерьевич кивнул.

— Согласен, это отвлекает. Могу я вас попросить лечь на кушетку?

— Это еще зачем?

— Попробуем гипноз. Действенный способ заглянуть в себя.

— Так вы ещё типа экстрасенс? — В голосе Юрия опять прорезалась насмешка.

— Никакой мистики, чистая психология. Мой профиль. Доверьтесь мне.

Юрий недовольно крякнул, но все же переместился с кресла на твердую кушетку, тонко скрипнувшую под его весом. Слишком яркий свет потолочной лампы неприятно резанул по глазам.

— Слушайте мой голос. — Илья Валерьевич встал из-за стола. — Сосредоточьтесь на нем. Слушайте внимательно. Три.

Голос психолога странным образом отражался от стен, дробился, возвращаясь эхом, отчего создавалось впечатление, что Илья Валерьевич говорит разом отовсюду, что его невидимые двойники вторят ему из каждого угла. Юрий поежился.

— Дышите. Ваши легкие чисты, вы можете дышать полной грудью. Дышите и слушайте мой голос. Два.

Психолог подошел к кушетке и резко провел ладонью перед лицом Юрия, будто разрубая прозрачную нить.

— Один.

— Я разве не должен заснуть или типа того?

Илья Валерьевич проигнорировал вопрос.

— Вы знали, что девяносто процентов информации мы воспринимаем зрением? Именно поэтому нам порой так сложно принять то, что мы никогда не видели. Рентгеновских снимков и цифр в бланках анализов недостаточно.

Он говорил, пока расстегивал рубашку на груди клиента. Юрий собирался уже было запротестовать, но не успел.

— Я покажу.

Пальцы психолога вошли в грудную клетку как в податливое тесто, ловко раздвинули ребра. Юрий захлебнулся на вдохе, вжался в кушетку, не в силах пошевелиться. Боли не было, лишь мерзкое и скользкое копошение внутри.

— Смотрите!

Илья Валерьевич достал окровавленное запястье, поднес его поближе к глазам Юрия. В красных пальцах влажно поблескивал бурый мясистый ком размером с куриное яйцо.

— Видите? Опухоль. Часть вас, которую вы отрицаете, которой сторонитесь. Смотрите же!

Юрий начал подвывать.

— Господи боже, уберите это!.. Выкиньте! Уберите от моего лица, черт бы вас…

— Чтобы жить с этим, вам нужно принять это в себе.

— Не-нет-нет, зачем?.. Вы же достали, не надо, не делайте!..

Илья Валерьевич не слушал, засовывая опухоль обратно в его легкие. Юрий кричал и лупил по кушетке ногами и локтями, будто ребенок, впавший в истерику на полу торгового центра. Затем он попытался оттолкнуть психолога, бил его кулаками по плечам, по лицу. С таким же успехом он мог бить в кирпичную стену.

Свет над головой стал нестерпимо ярким, все исчезло в белой вспышке.

Когда Юрий открыл глаза, Илья Валерьевич сидел в своем кресле с невозмутимым выражением лица.

— Зачем? Зачем вы это сделали?!

— Сделал что, простите?

— Он же был у вас в руках… мой рак! Почему вы его вернули?

Какое-то время психолог молчал, глядя, как клиента бьёт крупная дрожь, как тот вытирает мокрые от слез щеки рукавом рубашки. Затем осторожно сказал:

— Юрий… вы ведь понимаете, что такое гипноз? Что бы вы там ни увидели, это всё не по-настоящему. Иллюзия вашего сознания, которое борется с новой версией вас, но где-то в глубине понимает, что сопротивление бессмысленно.

Юрий осматривал грудь, все еще не веря, что не осталось никаких следов. Кожа была гладкой и даже не покраснела.

— Лишь приняв болезнь, вы будете готовы к тому, что вас ждёт.

— К черту это всё! Хватит с меня!

Психолог спокойно наблюдал, как Юрий вскакивает с кушетки и бросается к своей ветровке.

— Хорошо, думаю, сегодня мы можем закончить пораньше. В следующий раз поговорим о том, что вы видели.

Последние слова он выговаривал уже в спину клиенту. Хлопнула дверь. Илья Валерьевич посидел еще немного в пустом кабинете, медленно ведя языком по нижней губе, от левого уголка рта к правому, смакуя каждую секунду наедине с послевкусием. Затем открыл верхний ящик стола и достал платок.

И одним коротким движением вытер с пальцев остатки крови.

Ксения

Ксения впорхнула в кабинет из московского весеннего зноя — из мира солнца и смога, увенчанного ансамблем неказистых небоскрёбов.

Первым, что она увидела, стало очередное обновление интерьера. Раз в пару недель фотографии на стене менялись. На позапрошлом сеансе Ксения спросила у психолога, откуда они берутся. Узнав, что знакомые фотографы и модели дарят ему снимки, она тоже принесла пару свежих эксклюзивов.

Среди полуголых танцоров и гимнасток с лентами появилось две её фотографии. Первая — обнажённый силуэт Ксении проступает из темноты; гладкое бедро бликует в тёплом свете софита. Вторая — Ксения лежит на паркете под утренним солнцем, перечёркнутая полосами теней от жалюзи; в просветах, точно фрагменты пазла, виднеются сосок, половинка улыбки, зажмуренный глаз и линия волос.

Она подавила самодовольную улыбку, увидев свой любимый снимок.

— Поздравляю, вы снова вовремя, — встретил Ксению привычный мягкий баритон. — Чаю? Ваш любимый. Зелёный, без сахара.

— Благодарю. — Она провела рукой по волосам, убеждаясь, что тугой пучок не растрепался. — Спасибо. Я сейчас.

Голос её стал ниже, ровнее с их первой встречи. Сбросив лёгкий кожаный жакет, Ксения положила его на спинку кресла. Села, закинув ногу на ногу. Пригладила блузку, стряхнула невидимые пылинки со строгой чёрной юбки.

— Видел вашу последнюю фотосессию. — Илья Валерьевич придвинул клиентке чашку, откинулся в кресле. — Вы великолепны. Я хочу сказать, этот образ восточной наложницы…

— Подождите сегодняшнюю, — Ксения хихикнула, сыграв смущение, взяла чашку, — вот там я выложилась на все сто. Выйдет в следующем месяце, могу подарить вам журнал.

— О нет, я сам куплю. Жалеть деньги на красоту не в моих привычках.

— Как знаете, — она польщённо улыбнулась и закусила длинный ноготь указательного пальца. Нежно-бирюзовый маникюр резко контрастировал с алой плотью губ.

— Итак, мы фиксировали изменения, — психолог стукнул стержнем ручки по блокноту. — Вашим домашним заданием было отмечать перемены в поведении, ощущениях, привычках… Судя по вашему возбуждённому виду, вам есть что рассказать.

Ксения подобралась, пошевелила под столом пальцами ног. Взгляд Ильи Валерьевича упёрся в неё выжидающе. Ни следа лукавства, лишь приподняты брови над блестящими окошечками очков.

«Просто совпадение, — мелькнуло в голове Ксении. — Возбуждённому виду…»

— Мне понравилось быть училкой, — выпалила она. — Интересный образ. Я будто главная. Такая властная и живая… Играю с указкой, кручу глобус, хожу на шпильках, подтягиваю под юбкой чулки. Забавно. А ещё: смотрю таким суровым взглядом — а сама расстёгиваю блузку, стягиваю галстук… М-м-м, но его я обратно не стала надевать.

— Ага. А что ещё вы не стали надевать обратно?

Взгляд психолога оставался непроницаем; у Ксении вспыхнули щёки. Жар расползался от живота к груди, сердце ускорило бег. Глоток чая освежил пересохшее горло, девушка сбивчиво ответила:

— Бельё. Да. Я зачем-то решила не надевать бельё. И… и прийти к вам на сеанс.

— Ваши ощущения?

— М… Меня заводит.

Стержень ручки впился в лист блокнота, глаза Ильи Валерьевича не отрывались от записей. Движением другой руки он велел ей продолжать.

— Заводит, что вы не видите и не знаете, а я сижу… со своим маленьким секретиком. Это как в пятом классе приклеить жвачку к зубу на уроке. Ведь этого нельзя, это запрещено! А ты сидишь и втайне бунтуешь…

Она сделала ещё глоток. Кажется, от мыслей о его руках ей почудился в чае сладкий привкус, точно на дне лежал нерастворившийся сахар. Она заглянула в чашку. Нет, пара чаинок и зеленовато-жёлтый настой.

— Значит, вы снова пытаетесь бороться с правилами? — вздохнул психолог.

— Н-нет! Я вовсе не про это! — запротестовала Ксения. — Просто маленькая шалость. Я в образе, понимаете? Шаловливая училка и всё такое… Ох, надо же! Мне даже ассоциация со школой сразу в голову пришла! Про жвачку и всё такое… Правила есть правила!

Она с горячностью убеждала Илью Валерьевича, глядя, как движется ручка между его пальцев. Ненароком перевела взгляд на массивную линию плеч, и внизу заныло от желания. Разве она не делала всё, как он велел, уже полгода?

И сейчас она делилась тёмной, дразняще-стыдной тайной, а он невозмутимо записывал в блокноте! Ксения воображала это спрятанное под рубашку тело, видела греческий профиль и взгляд профессионала под очками, слушала гул собственного сердца под тонкой блузкой. Тяжесть в животе внезапно переросла в боль.

Полыхали в голове странные мысли. Он повесил её фотографии на стену. Между сеансами он видит в рисунке света на снимках её обнажённое тело!

— Ксения, спокойнее.

Илья Валерьевич положил ручку на стол. Его взгляд, тёплый и дружелюбный, обратился к Ксении. Она вдруг поняла, что дышит часто и глубоко. В горле пересохло. Она жадно припала губами к остывшей чашке, но вместо прохладного чая на язык вылился густой сахарный сироп.

Паника затопила разум. Сложились воедино симптомы: боль в животе, учащённое дыхание, сухость во рту. В глазах потемнело. Вязкая тошнотворная сладость стекала по пищеводу, впитывалась в слизистую. В мозгу закипели вспышки, закружилась голова. Это было и раньше, этот приступ не нов.

— Сумку… — прохрипела Ксения, перегнувшись через подлокотник. — Инсу…

Сил дотянуться до сумочки, стоявшей на полу у кресла, не хватило. Рассудок утонул в тяжёлом сладком мареве. Кабинет затянула бесцветная пелена, затем засверкали огоньки и искры…

Ксения очнулась на кушетке. Горло сушило, взгляд слегка плавал. Крепкая тёплая рука сжала её ладонь. Ксения повернулась и увидела Илью Валерьевича. Серьёзного, внимательного. Как и положено настоящему профессионалу.

— Вы в порядке? Держите воды. Как почувствуете себя лучше — можете вставать.

Она взяла стакан, выпила прохладную воду. От привкуса сиропа во рту не осталось и следа. Слабость постепенно отступила. Ксения приподнялась и поняла, что юбка на ней задрана почти до пояса, рядом лежит пустой инсулиновый шприц, а на бедре чуть выше подвязки чулка алеет точка свежего укола.

Смесь стыда и благодарности затопила её. Ксения снова вцепилась в руку Ильи Валерьевича, прижалась к ней щекой. Слёзы лились из глаз.

— Простите меня! Спасибо вам за… Вы меня спасли! Я вам так благодарна! Я… я люблю вас! — Она вздрогнула. Стыд уступал место испугу. — Не стоило этого говорить? Это ведь не по правилам? Профессиональная этика…

Невозмутимое лицо психолога озарила наконец лукавая улыбка.

— По правилам я и не должен был оказывать вам медицинскую помощь. А разговоры о профессиональной этике несколько… хм, преувеличены. Хотя всё, конечно, конфиденциально.

Он тихо рассмеялся. Ксения прижалась к нему, расстёгивая рубашку.

— Вы не сердитесь? Что я так глупо… без белья…

— Нет, что вы, Ксения, но… нам нужно проработать этот момент… Вам не кажется, что вы… не до конца реализовываете свой потенциал?..

Валентин

— Меня хорошо слышно?

Илья Валерьевич улыбался с экрана. За его спиной виднелся знакомый кабинет: книжный шкаф и кусочек стены с дипломами.

— Да, — отозвался Валентин.

Снова зачесался лоб, но третий раз поднимать руку к лицу не хватало сил. Невыносимо было снова слушать, как хрустят локти, чувствовать битое стекло между костями.

— Как ваши дела? — поинтересовался психолог. — Как бизнес?

— Не знаю.

Валентин мотнул бы головой, если бы мог. Ему не хватало таких простых жестов. Зуд усиливался. В последнее время кожа стала слишком чувствительной. Но это еще ничего, вслед за зудом обычно приходит боль. К боли никогда не бываешь готов по-настоящему. А сиделка опять спрятала от него таблетки.

— Неужели никто из ваших партнеров или друзей вам не рассказывает?

— Мы не общаемся. Терпеть не могу их жалость. Подарили мне это дорогущее кресло, но эти их взгляды…

— Понимаю.

В руках психолога появился высокий бумажный стакан с соломинкой. Илья Валерьевич оглушительно втянул через нее воздух; судя по звуку, на дне стакана почти ничего не осталось.

— В прошлый раз вы так и не рассказали, почему не опробовали новое лечение.

Всё ещё держа ноутбук на коленях, Валентин подъехал к окну. Благо для этого нужно было нажать лишь пару кнопок. За стеклом стоял солнечный зимний день, погода в самый раз, чтобы махнуть куда-нибудь покататься на лыжах. Еще год назад он бы так и сделал.

Электрический свет раздражал. Валентин попросил сиделку заменить все лампочки в квартире, но это не помогло. Они светили как-то… неправильно. Больше не справлялись с тенями, которые собирались по углам и становились все плотнее с каждым вечером. Лишь с солнцем было все в порядке, и Валентин предпочитал проводить свои дни у окна.

— Исследования оказались липой. Я потерял все деньги.

— И что вы почувствовали, когда это поняли? Что все результаты ваших трудов вылетели в трубу.

Валентин не сразу осознал, чего от него хотят. Его мысленный взор блуждал по квартире, заглядывал в каждую щель и каждый шкафчик. Где могут быть эти чёртовы таблетки?

— Это уже не важно. Я потерял куда больше, когда забрал деньги из фонда.

Психолог снова приложился к трубочке. Кабинет за его спиной потемнел, будто туча за окном затянула небо.

— Знаете, у самураев была такая практика, — сказал вдруг Валентин. — Представить, что живешь последний день. Якобы тогда можно понять, что в этой жизни действительно важно. У меня сейчас это легко выходит.

— И что вы поняли?

— Что ничего эти самураи не знали о жизни. Да и о смерти тоже.

На этот раз Илья Валерьевич присосался к соломинке надолго. Валентин скривился. Чего он там гоняет воздух, ясно же, что стакан пустой! Нарочно издевается?

— Я вас уже спрашивал, если помните…

— Помню.

— И что вы думаете о смерти теперь?

Валентин всё же почесал лоб. Слишком резко, кость скрежетнула по истончившемуся суставу, высекая искры боли. Обратно опускать руку пришлось очень медленно.

— Она и есть Вселенная. Безмолвная, безучастная. Вся жизнь — лишь попытка взять под контроль страх смерти. Но вы были правы, это иллюзия. Нет никакого контроля.

Он не сразу заметил, что изменилось на экране. Илью Валерьевича было отлично видно на черном фоне, но вот кабинет за его плечами исчез. Это была не просто тьма, но бесконечная пустота — место, которого никогда не касалась материя, которое не осквернил ни один фотон, и где тонуло само время…

— Вы еще здесь? Валентин? Мне показалось, вы хотите что-то добавить…

Валентин быстро заморгал, сбрасывая морок. Раньше обычный темный фон не произвел бы на него такого впечатления. Разболелась голова, зашумело в ушах. Ему просто необходимо выпить таблетку.

— Хотел спросить… — Он почему-то представил себя со стороны. Переломанная кукла, которая чего-то хочет. Это должно быть смешно. — Я только недавно узнал, что бухгалтерия потеряла ваш договор. Всё это время вы не получали от меня ни копейки, но молчали. Почему?

Психолог задумчиво посмотрел на стакан в своей руке и отставил его в сторону.

— Когда я был ребёнком, маме приходилось прятать от меня конфеты, — сказал он, сплетя пальцы. — Жили мы небогато, а я лопал всё за раз, ну вы понимаете. Детям неведомо чувство меры. Но я находил все её тайники: в банке с макаронами, в холодильнике, в пустых кастрюлях. Это было своего рода приключением, игрой с призом в конце. Но однажды мама спрятала так, что мне пришлось поломать голову несколько недель. Я уже было подумал, что она сама их съела. Видите ли, в детстве я учился играть на скрипке. Было сложно, и я быстро бросил. Футляр с инструментом так и пылился в кладовке памятником моей неудаче. Мама знала, что по своей воле я его никогда больше не открою.

— Не понимаю, — сказал Валентин, глядя на бросающих снежки детей за окном. — Ваша мама прятала конфеты, и вы теперь решили работать бесплатно? Где связь?

— Связь в том, что теперь я всегда довожу дело до конца. Кроме скрипки, конечно, к ней я так и не вернулся.

— Вы ведь это выдумали.

— Простите?

Валентин подержал мысль на языке, прежде чем высказать.

— Я понял о смерти кое-что ещё.

— Прошу вас.

— Мы воспринимаем её как физическое явление, а это ошибка. Умереть можно куда раньше, чем болезнь убьет тело.

Что-то во взгляде Ильи Валерьевича поменялось, он даже подался вперед. И тогда Валентин разглядел эту разницу на его лице: теперь психологу было по-настоящему любопытно.

— Продолжайте, прошу.

— Я кажется понял, что вы делаете…

— Неужели?

— Я… я…

Мысли слипались и никак не желали принимать нужную форму. Он что-то нащупал, приблизился к пониманию чего-то очень важного… и вдруг осознал, что не потянет. Слишком вымотала его болезнь, чтобы складывать пазлы. Головокружение мешало сосредоточиться. Валентин почувствовал, как устал от этого разговора, глазам было больно смотреть на экран. Всё, что он сейчас хотел, так это принять обезболивающее и чтобы кто-нибудь помог ему вернуться в постель.

— Вот и ответ на ваш вопрос, Валентин, вы мне понравились. Вы умеете видеть направление, пусть и слишком долго смотрели не в ту…

Валентин опустил крышку ноутбука. Достаточно.

Он посидел немного, стараясь выбросить психолога из головы, но ничего не получалось. Никогда не получалось. Илья Валерьевич говорил только то, что должно быть услышанным, каждое его слово — снаряд с заранее просчитанной траекторией. Валентин ухватился за эту мысль.

Сиделку он отпустил на пару часов, а значит, у него было время поискать свои конфеты.

Теннисные ракетки в чехлах стояли в том же углу прихожей, что и всегда. Калеке и в голову не придет сюда заглядывать. В одном из чехлов нашёлся пузырек. Валентин мысленно похвалил сиделку за её цинизм и смекалку.

Откуда только психолог знал, где таблетки… Впрочем, какая разница? В руке Валентина лекарство от боли и ненужных вопросов. Он примет пару штук, — а чтобы крепче спалось, может, даже и три, — и больше не нужно будет никому ничего доказывать, мучить себя пустыми догадками, спрашивать пустоту, почему он всё ещё слышит, как кто-то тянет воздух через соломинку над самым его ухом и почему в квартире не работает ни один выключатель. Думать, вернется ли сиделка и загорится ли за окном вдруг потухшее солнце.

Ни к чему беспокоить Вселенную.

Ведь скоро она сама за ним придет.

Юрий

— …Вся тетрадка в крови, учебники испорчены… Капли на пенале, на столе, у него на руках… Я просто… возненавидел себя. Это было ужасно. — Юрий всхлипывал, постоянно потирая лицо. Его тихий голос был совсем слаб, в его лёгких почти не осталось места для воздуха. — Я лишь хотел сделать уроки с сыном…

Илье Валерьевичу не сиделось на месте. Он расхаживал вокруг Юрия, каждый раз по новой траектории, не останавливаясь ни на секунду. Маячил то тут, то там, время от времени делая над головой клиента резкие пассы руками, будто ловил муху или отщипывал длинными пальцами кусочек чего-то невидимого. Клал в рот.

Юрий этого не замечал, поглощенный своим рассказом.

—...То, что вы мне тогда показали, никак не идет из головы. Не думал, что она может быть такой большой. Врачи говорят, она еще растет… Я постоянно об этом думаю.

— Какой только дряни порой не найдешь в человеке. Сейчас она, должно быть, размером с кулак, а то и с два.

— Всё должно было закончиться не так!

Психолог резко остановился, склонил голову.

— А как? Как, по-вашему, все должно закончиться?

Юрий больше не стеснялся слёз, бегущих по щекам. Горячая влага скапливалась в ямочке подбородка и срывалась вниз. Если бы Юрий опустил взгляд, то заметил бы, что на ковре под ним нет и пятнышка. Ни одна капля так и не долетела до пола, будто сам воздух кабинета впитывал влагу.

— Не знаю… Вы совсем не помогаете.

Илья Валерьевич сложил руки на груди и присел на край стола.

— А вы пришли ко мне за этим? Или потому, что вас заставили? Вся ваша жизнь, Юрий, лишь довесок к работе, список задач, которые надо решить, чтобы тебя не уволили. Жениться, завести ребенка, построить карьеру. Вы единственный, кто знает, как всё сделать правильно, так? А все ваши коллеги по жизни — ваши друзья, ваши жены — бездари, которые вам лишь мешали. Вот только рак — не очередная задача, подсуетиться и «всё сделать правильно» здесь нельзя. Он — ваш приказ на увольнение, который уже лежит на столе у Вселенной, как выразился бы один из моих клиентов. И у вас не получится вечно ходить мимо отдела кадров и тянуть до последнего, чтобы поставить подпись. Вы уволены, Юрий. Уволены, но вам потребовалось обхаркать кровью своего сына, чтобы это осознать. Так чего вы от меня хотите?

Юрий взвыл, впиваясь короткими обкусанными ногтями себе в бритую макушку.

— Я хочу жить, мать твою, жить!

— С этим я не помогу.

— С чем тогда? Ты же профессионал, чтоб тебя, за что тебе платят? Ты ничего не сделал!

— Неужели? — психолог расплылся в улыбке.

Юрий вдруг замер, исказив лицо в напряжённой гримасе. Судорожно выхватил из пачки на столе охапку салфеток и взорвался кашлем, прижав ко рту мятый бумажный комок. Аккуратно вытер красные капли с пальцев и уголков губ. Поднял на психолога слезящиеся глаза.

— Я ведь боюсь умирать, слышишь? — прохрипел он. — А вроде как должен был не бояться смерти, раз всё так далеко зашло. Ты должен был помочь мне решить мои проблемы.

— А кто сказал, что вашей проблемой был страх смерти? — поднял бровь Илья Валерьевич.

— А что, по-твоему, было моей проблемой?!

— Отрицание этого страха.

Обрывки ругательств потонули в надсадном кашле. Юрий скомкал и бросил в мусорку первую горсть салфеток и теперь харкал во вторую, мешая кашель с тяжёлым плачем. Так зверь, уже перегрызший попавшую в капкан лапу, на исходе сил с отчаянием воет, глядя на поднятое ружьё охотника.

Юрий сильнее сгорбился в кресле, затих. Лишь короткие свистящие вдохи нарушали тишину. Илья Валерьевич стоял за его спиной и втягивал носом воздух в такт сиплому дыханию клиента. На губах психолога играла лёгкая улыбка.

— Вы перестали бояться эмоций. Стали признавать свои чувства. Остался последний шаг, Юрий. Вы больше года цеплялись за скорлупу из цинизма, но какой в ней толк сейчас? Получается ли у вас игнорировать близкую смерть? Помогают ли вам сейчас ваши шутки, когда вы стоите на пороге хосписа?

— От… — челюсть Юрия задрожала, — от-ткуда вы з-знаете?..

— А вы мне и не сообщили главного? Расскажите.

— Я здесь последний раз, — надтреснутым голосом пролепетал Юрий. — Больше встреч не будет. Сашка попадёт в детдом. У меня родственников больше нет, а его мать… Алкоголичка. Ей не дадут опеку. К счастью.

— Что говорят в компании?

— Где? А, на работе… Я давно сдал тот сраный журнал с проработками кейсов. Больничный кончился месяц назад. Потом нашли предлог, чтобы меня уволить. Мол, не справляюсь с задачами.

— Значит, вы ходите сюда…

— По своей воле, — бесцветно уронил Юрий. — И за свои деньги.

— А что вы говорили о хосписе? — голос психолога был спокоен, лишь дрожь в пальцах выдавала его возбуждение.

— Врачи сказали, теперь точно всё. Мабы отменили — дорого, а шансов уже почти нет. Теперь и химии не будет. Есть уже почти не могу. Скоро останутся только наркотики и свежий воздух. Да и то, какой в хосписах воздух… Буду лежать там стерильный и белый…

Юрий снова откашлялся, очередной розоватый комок салфеток полетел в мусорку. В следующий платок он высморкался. Его плечи тряслись.

Илья Валерьевич за его спиной собрал пальцы горстью и приложил к губам, будто высасывая мозг из отваренной косточки. Содрогнулся, сладострастно зажмурившись.

— Всё, что оставалось в моей жизни до этого дня: наши сеансы и Сашка, — бормотал Юрий. — Но вы хреновый психолог, а Сашка скоро меня покинет. И всё… Шёл по жизни один, а теперь вот… и ухожу один.

Он слабо улыбнулся. Илья Валерьевич укоризненно произнёс:

— Вы сами этого хотели.

— Да, вы были правы. За что боролся… — Юрий покачал головой. — Поэтому я и продолжал визиты — из-за чувства, будто в голове что-то становится по полочкам. Я сам во всём этом виноват, а вы мне это показали. Жаль только, что так поздно…

Илья Валерьевич сел в своё кресло, сложил руки в замок.

— По крайней мере, ваш сын ещё жив, — улыбнулся он.

— Ещё… — эхом отозвался клиент. — Да, это был важный урок. Никаких улыбок. Никаких шуток на пороге смерти. Сейчас Сашка видит, как я угасаю. Хороший мальчуган. Серьёзный. Стал меньше смеяться. Взгляд у него такой стал взрослый, печальный. Будто он многое понял о жизни.

— Может быть, в психологи пойдёт.

— Может быть…

В комнате похолодало. Илья Валерьевич потянулся, взглянул на часы и сказал:

— Сеанс окончен. Прощайте, Юрий.

Клиент пошатнулся, вставая с кресла.

— Могли бы хоть ради приличия “до свидания” сказать.

Грудь снова сжали тиски, между рёбер точно вонзилось шило — Юрий закашлялся, и кровь попала на столешницу.

— Извините.

— Вытрите за собой, — бросил Илья Валерьевич, — и уходите. У меня клиентка через пять минут.

Юрий, всхлипнув, выдернул из пачки салфетку и аккуратно протёр стол. Потом заторопился к выходу, просовывая исхудавшие руки в рукава необъятного пуховика. Глаза жгли слёзы, а в голове стучала мысль: куда делись окровавленные салфетки из мусорного ведра?

Ксения

На стене висели чёрно-белые снимки города: чугунные сетки мостов, коптящие небо трубы, станции на фоне поездов, размытых от движения. Ни одного лица, ни одного тела. Одни пейзажи.

Ксения сбросила на вешалку алое пальто, прошествовала к креслу, прижимая к животу сумочку. Медленно присела. Едва заметно поморщилась, ёрзая на сиденье.

— Что-то не так? — как всегда вежливо поинтересовался Илья Валерьевич. — Кресло неудобное?

— Н-нет, с креслом всё нормально, — смущённо буркнула клиентка. — Просто… трещина не заживает уже неделю. Пришлось взять перерыв от съёмок.

— Вот как.

Он кивнул, совершенно не удивляясь. Открыл блокнот и с интересом уставился на Ксению.

— И что вы чувствуете?

— В каком смысле?

— Этот перерыв. Вы ведь уже привыкли сниматься? На прошлой встрече вы почти с восторгом рассказывали мне о закулисье порноиндустрии. Скучаете по новой работе?

— Признаться… Не очень.

Ксения прикрыла глаза, избегая взгляда психолога. Пальцы, сжимающие сумочку, побелели, подчеркнув алый цвет коротко и округло остриженных ногтей. Илья Валерьевич про себя усмехнулся, вспомнив, что на прошлой встрече они ещё были длинными и по-кошачьи острыми.

— Кажется, вы сегодня напряжены, — проговорил он, открывая ящик стола. — Давайте как договаривались: вы ничего от меня не скрываете. Попробуем проработать вашу тревогу. У неё наверняка есть причины. Не возражаете?

Ксения тупо глядела, как психолог вынимает из стола картонную коробочку с эмблемой пекарни. Перед девушкой на столе стояла чашка с зелёным чаем. Как всегда. Но отчего-то казалось, что минуту назад этой чашки там не было.

— Много клиентов, времени в обрез — не успел пообедать, — извиняющимся тоном бросил Илья Валерьевич. — Мне было бы очень приятно…

Сладость его баритона обволокла уши, Ксения не заметила, как кивнула. Илья Валерьевич благосклонно улыбнулся, и она почувствовала, как тает и растворяется её недоверие – как сахар в кипятке…

— Простите, усиленная мозговая активность, — пояснил психолог, — требует глюкозы… Поэтому я обедаю сладким пирожным. Кстати, как ваш сахар? Привыкли к диете? Как обстоят дела с… — он заглянул в блокнот, — жизнью, потерявшей вкус?

Ксения смотрела на Илью Валерьевича, борясь с желанием разрыдаться. Он сидел всё такой же прямой и уверенный, отшучивался про сахар, цепко выхватывал из записей суть, а в голосе его слышалось искреннее сочувствие. Но вот уже месяц в их сеансах остались только разговоры, а на этой неделе он снял со стены последние её фотографии…

— Кажется, вкус жизни уходит от меня всё дальше, — монотонно произнесла Ксения, глядя, как психолог с аппетитом слизывает крем и крошки с ложечки. — Я запуталась, чего хочу от жизни. Поняла, что никогда не хотела т-того… что имею сейчас.

Она подавила всхлип. Илья Валерьевич подвинул к ней упаковку салфеток, не поднимая глаз от пирожного. Стрельнул глазами в блокнот.

— Никто не хочет балансировать на грани жизни и смерти из-за внезапно проявившейся болезни, — сказал он. — Вы не виноваты в том, что попали в такую ситуацию.

— Но я не хотела влюбляться! Не хотела трясти задницей и отсасывать по команде каких-то мужиков! Не хотела мазаться кремами по вечерам, чтобы у меня не болело везде! Не хотела зависеть! Не хотела дрожать от страха, когда к концу третьего часа съёмок я не могу стоять на ногах и думаю только о том, где моя бутылка с водой и глюкометр…

Наконец, она разрыдалась, уткнув лицо в ладони. Растрепались красиво уложенные волнистые волосы, скрыв от неё кабинет. Илья Валерьевич, дрожа от наслаждения, запустил в рот ложечку и облизал, точно вкуснейший в мире леденец. Пустую ложечку.

— На первой встрече вы жаловались, что не хотите подчиняться правилам, — бросил он неожиданно жёстко. — Якобы, в этом вы находили вкус. Вы бунтовали, пытались изменить свою жизнь, дошли до приступа в моём кабинете, вынудили меня нарушить правила. Теперь докатились до порно и жалуетесь, что вам не понравилось?

— Как это произошло?! — сквозь рыдания прокричала Ксения. — Я в-ведь этого н-не хотела!

— Разве? Кажется, мы уже прошли этап перекладывания ответственности, нет? Я лишь слушаю, подытоживаю ваши слова, задаю вопросы. Загляните в мой блокнот — и вы вспомните каждую фразу… Вы говорили это. Здесь всё то же самое, — Илья Валерьевич перелистал блокнот, задумчиво стуча по губам ложечкой. — Про вкус… Про страх… Про боль…

— Кстати, о боли, — голос Ксении дребезжал от обиды. — Раз мы говорим начистоту. Почему вы убрали мои фотографии?

— Какие фо… А! Время перемен, — развёл руками психолог. — Не держу ни один снимок дольше полугода. Принцип. Ваши провисели дольше всех.

— Вы перестали со мной спать! Я вам не нравлюсь?!

— Да.

Воздух словно откачали из кабинета. Ксения попыталась вдохнуть — и не смогла. Илья Валерьевич соскрёб с коробочки невидимые крошки и снова отправил пустую ложечку в рот, катая её от щеки к щеке.

— Ксюша, — взгляд его был пустым и бессмысленным.

В глубине черноты зрачков сверкали вспышки — точно в приступе гликемической комы. Ксения с ужасом замерла, глядя на эти глаза, смотрящие точно с другой стороны жизни.

— Да?

Чёрная воля его взгляда погасила тревогу. Тревога утонула в нём, как в гудроне, оставив лишь гулкий шлепок и слабую рябь на поверхности. Ксения выдохнула своё «да» робко и тихо.

— Ты уже умерла. Старой тебя не осталось. Теперь есть новая Ксения с другой жизнью и другой судьбой. Она живёт с хронической болезнью, подчиняется правилам и мужчинам и терпит боль. Это лучше, чем не жить вообще.

На последних словах Илья Валерьевич повысил голос, и Ксения машинально отдёрнулась. Неловко скользнула по креслу — полоска стрингов впилась в раздражённую слизистую. Ксения вскрикнула, стряхнув морок.

Психолог точно смотрел куда-то сквозь зрачки Ксении, где пряталась её душа и надежда на спасение. На миг ей показалось, что его тёмные глаза крутятся вокруг осей как два водоворота, засасывая её в глухую пустоту.

Ксения резко встала.

— Только задаёшь вопросы?

Ответом ей была тишина.

— Ты только задаёшь вопросы?! У тебя всё записано?! — Она схватила блокнот, стала бешено листать, сбивая страницы в гармошку. Психолог молчал, лишь глядел на неё, не двигаясь. — Записано всё, что я сказала? А записано ли то, что говорил ты?!

Она швырнула блокнот ему в лицо. Блокнот ударился в скулу психолога углом, отскочил на пол. Илья Валерьевич даже не шелохнулся. Лишь губы его внезапно приоткрылись, и он произнёс:

— Ты уже на дне. Из порно нет дороги назад. Тебя будут узнавать, показывать пальцем. Если ты когда-нибудь выйдешь замуж и родишь ребёнка, как объяснишь ему это? Как будешь смотреть в глаза?

Ксения замерла, держа в руке снятое с вешалки пальто. Её передёрнуло. И всё же она прошагала к столу психолога, не обращая внимания на боль, и выпалила в его непроницаемую маску:

— Когда я рожу ребёнка, мои ролики уйдут далеко в категорию “ретро”. А даже если он узнает — думаешь, захочет смотреть? А? Ты, выкормыш Фрейда, хотел бы увидеть, как трахают твою мать?!

— Я и так видел, — Илья Валерьевич улыбнулся мёртвой улыбкой. — И мне понра…

Прежде, чем он договорил, Ксения рывком выдернула из держателя на столе канцелярский нож и полоснула психолога по горлу. Лезвие скребануло как по сухой наждачке, не оставляя следа. Илья Валерьевич отмахнулся раздраженно, с брезгливостью человека, на чей нос уселась муха, тыльной стороной ладони хлестнул девушку по подбородку…

И в следующий миг ослеп от крови, залившей глаза.

Илья Валерьевич

Он потратил несколько минут и пачку салфеток, чтобы вытереть лицо. Недовольно морщась, поднялся с кресла и обошел стол. Ксению отбросило к стене, ошметки ее нижней челюсти разметало по кабинету.

Разбилась. Как креманка с мороженым.

— Как же я так… неаккуратно, — досадливо пробормотал Илья Валерьевич.

Пока они еще здесь, запертые в своих увядающих телах, он может тянуть из них, отщипывать по кусочку, смаковать. Но стоит сосуду треснуть, и душа ускользает… куда? Илья Валерьевич не знал. Ему самому там никогда не побывать.

Он повел себя неосмотрительно, позволил Ксении освободиться, и теперь остался без десерта.

Вздохнув, психолог принялся расстегивать окровавленную рубашку, скомкал ее и бросил в умывальник. Ополоснув руки, стер с лица прилипшие хлопья кожи. Когда он обернулся, тела в кабинете уже не было.

Поднял с пола блокнот.

Кровь залила страницы, но уже успела впитаться. Влажно разбухла сытая бумага. Илья Валерьевич открыл шкаф и осторожно положил блокнот в стопку таких же, пухлых, исписанных от корки до корки. Достал свежую сорочку, надел не спеша, насвистывая тягучую мелодию. За окном чуть вдалеке виднелись купола Софийского собора, зимнее солнце весело бликовало на остекленевших лужах. По улицам бродили надежды.

Их ещё много осталось в этих городах. Илья Валерьевич подмигнул своему отражению, застегнул последнюю пуговицу и завязал новый галстук.

Раздался стук в дверь. Пора за работу.