Седьмой лепесток

Федя сидел на полу в своей комнате и рисовал море. Море у него получалось густо-синее, почти чёрное в глубине и бирюзовое у берега, потому что так красивее. Он старательно выводил волны — одну за другой, с белыми барашками пены, и тихонько напевал себе под нос песенку про дружбу, которую они разучивали в садике.

В комнате пахло фломастерами и немножко — мамиными духами, которые она иногда брызгала на шторы, чтобы Федя засыпал и думал о хорошем. Это был запах счастья. Федя точно это знал.

— Федь, ты где там? — донеслось из кухни. — Иди руки мыть, пирожки готовы!

Федя отложил фломастеры и понёсся так быстро, что пятки засверкали. На кухне пахло выпечкой и топлёным маслом, а мама стояла у плиты в своём любимом красном платье в белый горошек и переворачивала румяные пирожки на сковородке.

— Мам, ты моя Золушка, — сказал Федя, потому что так говорил папа, когда хотел маму поцеловать.

Мама засмеялась, повернулась к нему, и глаза у неё были такие светлые, такие синие, как то самое море, которое Федя только что рисовал. Она наклонилась, чмокнула его в макушку и сказала:

— А ты мой принц. Давай ладошки.

Федя протянул перепачканные в синем и зелёном ладошки, и мама принялась тереть их своей мягкой, тёплой рукой, приговаривая:

— Ах ты, мой художник, ах ты, мое солнышко...

В тот вечер они ели пирожки с капустой и запивали тёплым молоком, и Федя думал, что так будет всегда. Потому что мама — это то, что есть всегда. Как небо, как солнце, как воздух, которым дышишь и не замечаешь.

Федя тогда не знал, что небо может темнеть. Что солнце — уставать и уходить за горизонт. И что воздух однажды становится таким тонким, что им невозможно дышать.

А потом всё изменилось.

Федя не заметил, когда именно. Может, в тот день, когда мама перестала печь пирожки. Или когда она впервые не пошла провожать его в садик, а только помахала рукой из окна. Или когда папа стал говорить тихим, каким-то ватным голосом: «Маме нужно отдыхать, Федь. Не шуми, пожалуйста».

Мама теперь всё время лежала. На диване, укрытая пледом, с книжкой в руках, но Федя видел, что она не читает. Она смотрела в одну точку и улыбалась, когда он подходил, но улыбка у неё была не такая, как раньше. Раньше она улыбалась глазами, а теперь только губами. А глаза оставались грустными-грустными, как у той девочки из мультика, которая потерялась в лесу.

— Мам, а почитаешь мне? — просил Федя, забираясь к ней под бок.

— Почитаю, маленький, — отвечала мама и брала книжку про Незнайку. Но голос у неё быстро уставал, она начинать запинаться, а потом и вовсе замолкала, и Федя делал вид, что уснул, чтобы мама не расстраивалась.

Он лежал, притворяясь спящим, чувствовал, как мамина рука гладит его по голове, и слышал, как она тихо-тихо, почти беззвучно вздыхает.

Федя не знал, что такое «болезнь». Он думал, что болеть — это когда температура и горло красное, тогда мама поит малиновым вареньем и ставит градусник под мышку. А тут было что-то другое. Тут не было температуры. Тут было что-то страшное и невидимое, что забирало маму по кусочкам.

Сначала оно забрало её пирожки. Потом — её голос. Потом — её смех. А потом оно принялось за её глаза.

Однажды ночью Федя проснулся от того, что в коридоре горел свет. Он слез с кроватки и на цыпочках подошёл к двери. Папа сидел на кухне и говорил по телефону. Федя не разбирал слов, но слышал интонацию. Папа говорил тем самым «взрослым» голосом, каким говорят про что-то очень плохое.

А потом папа заплакал.

Федя никогда не видел, чтобы папа плакал. Папа был большим и сильным, он подкидывал Федю до потолка и ловил, у него были надёжные руки и колючая щека. Папы не плачут. Папы защищают.

Федя тихонько закрыл дверь и залез обратно под одеяло. Сердце у него колотилось где-то в горле, а в груди поселился холодный, липкий страх. Он не понимал, что случилось. Но понял одно: случилось что-то такое, отчего даже папа плачет. А если плачет папа — значит, маме совсем плохо.

Федя зажмурился и начал шептать в подушку:

— Господи, если ты есть, сделай так, чтобы мама выздоровела. Я буду хорошим. Я буду кушать кашу. Я не буду драться с Петькой. Я всё-всё буду делать, только пусть мама будет живая.

Он не знал, слышит ли его кто-то. Но очень хотел верить, что слышит.

Наутро папа отвёл Федю к соседке, тёте Наде. Сказал, что маму забирают в больницу, ненадолго, и что Федя должен быть молодцом.

— Она поправится? — спросил Федя, глядя папе прямо в глаза.

Папа отвёл взгляд.

— Мы очень надеемся, сынок.

От такого уклончивого ответа холод в груди стал ещё сильнее.

Федя видел, как маму увозили на скорой. Она лежала на носилках, укрытая одеялом, и улыбалась ему сквозь стекло машины.

— Мама! — закричал Федя и рванулся к машине, но папа схватил его за руку. — Мама, не уезжай!

Скорая уехала, а Федя остался стоять посреди двора, и слёзы текли по его щекам сами собой, он даже не вытирал их. Всё внутри перевернулось, и мир вдруг стал каким-то чужим, холодным, ненастоящим.

Тётя Надя увела его в квартиру, напоила чаем с вареньем, дала конфету. Но Федя ничего не чувствовал. Ни сладости, ни тепла. Только этот холод в груди, который рос и рос, грозясь заполнить всего его, до краёв.

Вечером пришёл папа. У него были красные глаза и очень уставшее лицо. Он сел на корточки перед Федей, взял его за руки и сказал:

— Федь, я должен тебе кое-что сказать. Маме нужна операция. Очень сложная. И для этой операции нужна специальная кровь. Такая кровь есть не у всех. Врачи ищут, но пока не находят. Ты понимаешь?

Федя кивнул. Он не понимал. Совсем. Про какую-то кровь, про каких-то врачей. Он понимал только одно: мама там, далеко, и ей плохо. А он здесь, и ничего не может сделать.

— Пап, — сказал он тихо, — а если они не найдут? Что тогда?

Папа не ответил. Он просто прижал Федю к себе и долго-долго не отпускал. И Федя чувствовал, как папино сердце колотится сильно-сильно, прямо у его щеки.

И впервые в жизни Федя понял, что взрослые не всё могут. Что они тоже боятся. И что иногда даже самый сильный папа не в силах защитить от самого страшного.

Той ночью Федя не спал. Он лежал в кроватке, смотрел в потолок, по которому ходили тени от фар проезжающих машин, и думал. Думал так напряжённо, как никогда в жизни.

А потом он вспомнил.

Он сел на кровати, слез и на цыпочках, чтобы не разбудить папу, прошлёпал в свою комнату. Там, в шкафу, на самой нижней полке, стояла его коробка из-под папиных ботинок. Федя достал её, сел на пол и открыл.

В коробке лежали сокровища.

Синий камешек, который они с мамой нашли на море. Маленький динозаврик из «киндера». Такса на колёсиках. Человечек-липучка, который приклеивался к стене. Блестящая пуговица от маминого платья. И шесть разноцветных фантиков от шоколадных конфет.

Федя разгладил фантики на ладошке. Красный, синий, зелёный, жёлтый, фиолетовый, оранжевый. Каждый из них был когда-то на конфете, которые они покупали с мамой в какой-то счастливый день. В день, когда ходили в зоопарк. Или когда встречали папу из командировки. Или когда просто гуляли и светило солнце, и было хорошо.

Мама называла их «лепестками удачи». Она говорила: «Вот увидишь, Федька, если загадать самое заветное желание и зажать в кулаке этот фантик, оно обязательно сбудется. Потому что это фантик от счастья».

Федя зажал все шесть фантиков в кулаке, зажмурился изо всех сил и зашептал:

— Хочу, чтобы мама выздоровела. Хочу, чтобы мама вернулась домой. Хочу, чтобы она снова пекла пирожки и смеялась. Хочу, чтобы она была живая. Живая. Живая.

Он повторял это снова и снова, пока не охрип. Потом разжал кулак и посмотрел на фантики.

Ничего не произошло.

Они лежали на его ладони — просто разноцветные бумажки. Обычные. Не волшебные.

Федя заплакал. Тихо, чтобы папа не услышал. Слёзы капали на фантики, и краски расплывались, смешиваясь в грязные разводы.

— Почему? — шептал Федя. — Почему вы не работаете?

И тут он понял.

Фантики — это просто фантики. Они не волшебные. Волшебство — оно в другом. Волшебство — это когда делаешь что-то сам.

Мама же говорила: «Счастье само не приходит, Федя. Его надо делать своими руками».

Федя вытер слёзы и посмотрел на коробку. Там, среди сокровищ, лежала та самая пуговица от маминого красного платья в горошек. Он взял её в руку, сжал покрепче и сказал вслух, твёрдо и решительно:

— Я сделаю. Сам. Я спасу тебя, мама.

Он ещё не знал как. Но знал одно: у него есть кровь. Такая же кровь, как у мамы. Мама же говорила, что она его из своего животика «варила». Значит, их кровь — одинаковая. А если маме нужна какая-то особенная кровь, то его — самая лучшая, самая подходящая.

Завтра он пойдёт и отдаст её. Всю, сколько надо. И мама выздоровеет.

Федя убрал коробку обратно в шкаф, забрался в кровать и закрыл глаза. Впервые за долгое время ему не было холодно. В груди горел маленький, но очень яркий огонёк.

Огонёк надежды.

Утро было серым и мутным, как кисель, который Федя терпеть не мог. За окном моросил дождь, по стеклу сбегали капли, и от этого весь мир казался размытым и нечётким. Федя стоял у окна и смотрел, как ветер гоняет по двору жёлтые листья.

Осень. Раньше он любил осень — можно было прыгать по лужам в резиновых сапогах и собирать букеты из красных и жёлтых кленовых листьев для мамы. Она ставила их в вазу и говорила, что они пахнут солнцем.

Теперь Федя ненавидел осень. Осень забрала маму.

Папа уже ушёл в больницу — он теперь уходил рано утром и возвращался поздно вечером, уставший и молчаливый. Федя оставался с тётей Надей, которая кормила его манной кашей с комочками и всё время вздыхала.

— Кушай, Феденька, кушай, — приговаривала она, пододвигая тарелку. — Силы нужны.

Федя ковырял ложкой кашу и думал о своём. О том, что сегодня сделает то, что задумал ночью.

— Тёть Надь, — сказал он как можно спокойнее, — а можно я пойду во двор погуляю? Дождик вроде перестал.

Тётя Надя посмотрела в окно. Дождь действительно почти закончился, только моросил мелкий, противный.

— Оденься тепло, — вздохнула она. — И далеко не уходи. Через час чтобы был тут, обед готовить буду.

Федя кивнул и полез в шкаф за курткой. Руки у него дрожали, когда он застёгивал молнию. Он натянул шапку поглубже, сунул ноги в резиновые сапоги — те самые, в которых они с мамой прыгали по лужам, — и выскользнул за дверь.

Сердце колотилось где-то в горле, но Федя старался дышать ровно. Он знал, что надо делать. Надо найти больницу, где берут кровь. В мультиках такие больницы всегда были с красным крестом. Федя видел однажды, когда они с мамой ехали на автобусе, большое здание с красным крестом на крыше. Мама сказала, что это станция переливания крови. Тогда Федя не понял, что это значит. А теперь понял.

Теперь это было самое важное место на земле.

Он вышел из подъезда и зажмурился. Холодный ветер ударил в лицо, бросил в щёки пригоршню дождевых капель. Федя поёжился, но пошёл вперёд. К остановке. До той больницы надо было ехать на автобусе — он запомнил.

Денег у Феди не было. Но он думал, что если очень попросить, то водитель поверит. Или подвезут добрые люди. Взрослые же добрые. Особенно когда видишь, что ребёнок спешит спасать маму.

Он дошёл до остановки и встал под навесом. Рядом стояла женщина с большой сумкой на колёсиках и женщина помоложе с коляской. В коляске спал малыш, смешно надувая губы. Федя посмотрел на него и вдруг подумал: «А у этого малыша есть мама? Конечно есть. И она его любит. Как моя меня».

В горле защипало. Федя отвернулся и уставился на дорогу, высматривая автобус.

Подошёл старый, дребезжащий «пазик». Федя вскочил в него вместе с женщинами и сразу прошёл в середину, делая вид, что ищет, за что подержаться. Водитель, дядька с усами и равнодушным лицом, уже закрывал двери.

— А оплатить проезд? — крикнул он.

Федя замер. Сердце ухнуло вниз и провалилось куда-то в пятки.

— У... у меня нет денег, — прошептал он.

Водитель нахмурился и открыл было рот, чтобы сказать что-то строгое, но тут женщина с коляской обернулась. Она посмотрела на Федю — на его перепуганные глаза, на то, как он вцепился в поручень побелевшими пальцами, — и сказала:

— Я оплачу. Садись, мальчик.

Федя выдохнул. Хотел сказать спасибо, но голос не слушался. Он только кивнул и прошёл к свободному месту у окна. Сесть не решился — вдруг его потом попросят уступить кому-то? — так и стоял, держась за поручень и глядя на улицу.

За окном проплывали знакомые места. Вот магазин, где мама покупала ему чупа-чупсы. Вот детская площадка, где они качались на качелях и мама подкидывала его так высоко, что дух захватывало. Вот школа, в которую он пойдёт через год — они приходили сюда на экскурсию, и мама фотографировала его у входа.

Каждый уголок был пропитан ею. Каждая скамейка, каждое дерево, каждая лужа. Город был одним огромным напоминанием о том, что мама — это всё. И если мамы не станет, город превратится в пустыню.

Федя мотнул головой, отгоняя страшные мысли. Не думать. Нельзя думать о плохом. Надо верить. Он едет спасать маму. Всё будет хорошо.

— Мальчик, тебе где выходить? — спросила женщина с коляской, которая оплатила его проезд. Она уже собиралась выходить и смотрела на него с беспокойством.

Федя встрепенулся.

— Мне... мне где красный крест, — сказал он. — Больница с красным крестом.

Женщина нахмурилась.

— Ты один? А родители где?

— Мама в больнице, — выпалил Федя и сразу прикусил язык. Нельзя было говорить. Взрослые сразу начинают задавать вопросы, лезть с помощью, звонить куда-то. А ему нельзя терять время.

— В какой больнице? — не отставала женщина.

Федя сделал шаг назад.

— Мне выходить, — сказал он и, когда двери открылись, выскочил на улицу, даже не посмотрев, та ли это остановка.

Оказалось, не та. Вокруг были какие-то незнакомые дома, чужая улица, и ни одного красного креста на горизонте. Федя огляделся. Сердце забилось часто-часто, как у воробья в силках.

— Не бойся, — сказал он себе шёпотом. — Не бойся. Ты должен. Ты сможешь.

Он пошёл прямо, решив, что рано или поздно найдёт. В конце концов, красный крест — он большой. Его видно.

Он шёл и шёл. Ноги в резиновых сапогах начинали уставать, подошвы хлюпали по лужам. Дождь снова принялся моросить, противный, холодный, затекающий за шиворот. Шапка намокла и противно холодила голову. Но Федя шёл.

Он думал о маме. О том, как они вечером читали книжки, и мама всегда укутывала его одеялом поплотнее, приговаривая: «Чтобы не замёрз мой зайчик». О том, как она целовала его в лоб перед сном, и от неё пахло чем-то тёплым и родным. О том, как она смеялась, когда он рассказывал глупости, и смех у неё был как колокольчик.

Федя шёл и чувствовал, как слёзы смешиваются с дождевыми каплями на щеках. Он не вытирал их. Это были не слабые слёзы. Это были слёзы любви.

— Мамочка, — шептал он в такт шагам. — Мамочка, мамочка, мамочка.

Он не знал, сколько прошёл времени. Может, полчаса. Может, час. Город вокруг менялся — дома становились выше, машин больше. И вдруг, когда Федя уже почти отчаялся, он увидел.

Красный крест.

Он горел на крыше высокого здания из серого бетона, такой яркий, такой родной, что у Феди подкосились ноги. Он чуть не упал, но удержался и почти побежал вперёд.

Вход был широкий, стеклянные двери разъезжались в стороны с тихим шипением. Федя вошёл внутрь и на мгновение ослеп — после серой улицы здесь было очень светло, всё горело белыми лампами, блестело чистотой.

Пахло лекарствами и ещё чем-то незнакомым, больничным. Этот запах ударил в нос, и Федя вспомнил, как пахло от мамы в последнее время. Теми же лекарствами.

Он сглотнул и пошёл прямо. В холле стояли диваны, на них сидели люди. Кто-то читал журнал, кто-то смотрел в телефон, кто-то просто скучал, глядя в стену. Никто не обращал на Федю внимания.

Он подошёл к окошечку, где сидела тётя в белом халате и что-то печатала на компьютере. Окошечко было высокое, Феде пришлось встать на цыпочки, чтобы достать до края.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос дрожал, но Федя старался говорить твёрдо.

Тётя подняла глаза. У неё были усталые глаза и очки в тонкой оправе. Она посмотрела на Федю — на его мокрую шапку, на красный от холода нос, на глаза, в которых застыла такая отчаянная решимость, что женщина на мгновение растерялась.

— Мальчик, ты чего тут? Ты потерялся?

— Нет, — Федя мотнул головой. — Я не потерялся. Я пришёл.

— Пришёл? Зачем? — женщина отложила бумаги и повернулась к нему всем корпусом.

Федя глубоко вздохнул. Сейчас решится всё. Сейчас он скажет — и его отведут туда, где берут кровь. И он отдаст её всю, сколько надо, и мама выздоровеет.

— Я пришёл сдать кровь, — сказал он громко и чётко. — Для мамы.

В холле стало тихо. Люди, сидевшие в креслах, подняли головы и уставились на маленькую фигурку у окошка регистратуры.

Женщина в очках открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.

— Что? — переспросила она. — Ты... ты хочешь сдать кровь? Для мамы?

— Да, — кивнул Федя. — У меня самая лучшая кровь. Мама меня из животика варила, значит, наша кровь одинаковая. Я всё отдам. Всю, сколько надо. Только пусть мама живёт.

Голос его дрогнул на последнем слове, но Федя сдержался. Он не заплачет. Он будет сильным. Маме нужен сильный сын.

Женщина в очках смотрела на него и не знала, что сказать. Она работала здесь много лет, видела всякое. Но такого... такого не было никогда.

— Мальчик, — сказала она наконец очень мягко, почти шёпотом. — Как тебя зовут?

— Федя.

— Федя, послушай меня внимательно. Ты очень смелый и очень хороший мальчик. Твоя мама может тобой гордиться. Но... дети не могут быть донорами. Это закон. Ты слишком маленький.

Федя смотрел на неё и не понимал. Совсем. Как это — слишком маленький? Разве кровь у детей не такая же? Разве она не красная, не тёплая, не живая?

— Я не маленький, — сказал он. — Мне почти семь. Я сильный. Я могу.

Женщина покачала головой. В глазах у неё блестело что-то, похожее на слёзы.

— Дело не в силе, Федя. Просто так устроен организм. Детям нельзя сдавать кровь. Это может навредить тебе самому. А твоей маме нужно, чтобы ты был здоров. Понимаешь?

Федя не понимал. В голове у него всё смешалось. Он шёл сюда, он так старался, он верил... Неужели зря? Неужели он ничем не может помочь?

— Но... но маме нужна кровь, — прошептал он, и голос его вдруг стал тонким и ломким, как льдинка. — Папа сказал, что её кровь особенная и её долго ищут. А у меня такая же, я знаю. Я чувствую. Я должен...

Он не договорил. Губы задрожали, и слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули сами собой. Федя не плакал громко, не рыдал. Он просто стоял, вцепившись пальцами в край окошечка, и плакал молча, размазывая слёзы по мокрым от дождя щекам.

В холле было тихо. Кто-то из женщин всхлипнула. Мужчина в углу отвернулся к стене и сжал кулаки. А женщина в очках вдруг встала и вышла из-за стойки. Она подошла к Феде, присела перед ним на корточки и обняла.

— Тихо, тихо, малыш, — сказала она, гладя его по мокрой спине. — Не плачь. Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно поможем твоей маме.

И Федя прижался к ней, уткнулся лицом в белый халат, пахнущий больницей и лекарствами, и заплакал навзрыд, как маленький. Потому что сил больше не осталось. Потому что страшно. Потому что мама там, далеко, и он не знает, как её спасти.

— Я не могу без мамы, — шептал он сквозь слёзы. — Я не хочу без мамы. Пусть лучше я. Пусть я болею. Пусть у меня кровь заберут. Только пусть мама живёт...

Женщина держала его в объятиях и чувствовала, как этот маленький человечек сотрясается от рыданий, и у неё самой сердце разрывалось на части.

— Пошли, — сказала она, поднимаясь и беря Федю за руку. — Пошли со мной. Я позову главного врача. Он хороший, он добрый. Мы что-нибудь придумаем. Обещаю.

Федя послушно пошёл за ней, вытирая слёзы рукавом мокрой куртки. В груди у него теплилась маленькая надежда. Может быть, этот главный врач что-то придумает. Может быть, он разрешит.

Потому что нельзя не разрешить, когда речь идёт о маме. Когда речь идёт о жизни.

Женщина в очках провела Федю по длинному коридору. Стены здесь были выкрашены в бледно-бежевый цвет, такой же, как в поликлинике, куда мама водила его делать прививки. От этого цвета всегда становилось немного не по себе, но Федя крепился. Он шёл, стараясь ступать твёрдо, и думал о том, что сейчас встретится с самым главным врачом. Наверное, это такой важный дядя, который всё-всё решает в этой больнице. И если он захочет, то сможет помочь.

Они остановились у двери с табличкой, на которой было написано много букв. Федя прочитал только одно слово: «Главный». Остальные были слишком длинные и сложные.

Женщина постучала.

— Да-да, — раздалось из-за двери.

Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

— Михаил Сергеевич, тут такое дело... — начала она тихо. — Тут мальчик пришёл. Один. Хочет кровь сдать для мамы. Я ему объяснила, что нельзя, но... может, вы поговорите?

За дверью повисла пауза. А потом глубокий, усталый голос сказал:

— Заходите.

Женщина открыла дверь шире и легонько подтолкнула Федю в спину. Он перешагнул порог и оказался в небольшом кабинете, заставленном шкафами с книгами и папками. Пахло здесь бумагой, кофе и ещё чем-то взрослым, серьёзным.

За столом сидел мужчина. Он был немолодой — Федя определил это по седым волосам на висках и глубоким морщинам у глаз. Но глаза у него были добрые. Усталые, но хорошие. Такими глазами папа смотрел на него, когда говорил про мамину болезнь. Глазами, которые видели слишком много плохого, но всё ещё верили в хорошее.

— Здравствуй, — сказал мужчина. — Садись.

Он указал на стул напротив. Федя подошёл и забрался на стул. Ноги его не доставали до пола, и он болтал ими, чтобы унять дрожь.

— Меня зовут Михаил Сергеевич, — представился врач. — А тебя?

— Федя.

— Очень приятно, Федя. Рассказывай, с чем пришёл.

Федя сглотнул. Рассказывать было трудно. Горло сжималось, и слова застревали где-то внутри. Но он должен был. Ради мамы.

— У меня мама болеет, — начал он и сам удивился, как спокойно это прозвучало. — Очень сильно. Ей операция нужна. Папа сказал, что нужна специальная кровь, но её долго ищут. А я... я подумал, что у меня такая же. Потому что мама меня из животика варила, значит, мы одной крови. Я хочу отдать. Всю, сколько надо. Я не боюсь.

Он говорил и смотрел прямо в глаза Михаилу Сергеевичу, чтобы тот видел: Федя не врёт, Федя правда готов. Готов на всё.

Врач слушал молча. Он не перебивал, не задавал вопросов, просто слушал, сложив руки на столе. А когда Федя закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Федя, — сказал он тихо, — ты не представляешь, какой ты молодец. То, что ты сделал — пришёл сюда один, в такую даль, решился на такое, — это поступок настоящего мужчины. Твоя мама может гордиться.

Федя замер. Он ждал, что сейчас скажут «но». И это «но» прозвучало.

— Но, — продолжил Михаил Сергеевич, и сердце у Феди упало, — тётя в регистратуре сказала тебе правду. Детям нельзя быть донорами. Это не потому, что кто-то жадный или злой. Это потому, что твой организм ещё растёт. Если у тебя взять кровь, ты можешь заболеть, ослабнуть. А твоей маме нужно, чтобы ты был здоров. Ты ей нужен. Живой, здоровый, сильный. Понимаешь?

Федя понимал. Только это ничего не меняло.

— Но мама... — прошептал он. — Если мамы не станет, я никому не буду нужен.

У Михаила Сергеевича дрогнуло лицо. Он смотрел на этого мальчишку — мокрого, продрогшего, с красными от слёз глазами и таким отчаянием в лице, что у взрослого человека сердце разрывается, — и не знал, что сказать. Потому что словами тут не поможешь. Потому что ребёнок прав: если мамы не станет, мир для него рухнет.

Врач встал, подошёл к окну и посмотрел на серое, плачущее небо. Потом повернулся к Феде.

— Где твоя мама? В какой больнице?

Федя назвал. Михаил Сергеевич кивнул. Он знал эту больницу. Знал и то, что там лежат тяжёлые больные.

— А фамилия? Как фамилия твоей мамы?

Федя сказал. Врач подошёл к компьютеру, пощёлкал мышкой, что-то набирая. Лицо его становилось всё серьёзнее и серьёзнее.

— Федя, — сказал он наконец. — Я знаю про твою маму. У неё действительно редкая группа крови. Вторая отрицательная. Такая группа только у семи процентов людей. Её действительно трудно найти.

Федя смотрел на него во все глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

— Но знаешь что? — Михаил Сергеевич вдруг улыбнулся. Улыбка у него была усталая, но тёплая. — Сегодня утром нам позвонили из банка крови. Сказали, что нашли подходящего донора. Мужчина, сорок лет, полностью совместим. Он уже едет сдавать кровь. Сегодня же кровь отправят в больницу к твоей маме.

Федя замер. Не дыша.

— Правда? — выдохнул он.

— Правда.

— Её... её спасут?

Михаил Сергеевич помолчал секунду. Он не имел права обещать. Врачи никогда ничего не обещают. Слишком многое может пойти не так. Но глядя в эти глаза — огромные, синие, мамины глаза, полные такой отчаянной надежды, — он не смог сказать иначе.

— Мы сделаем всё возможное, Федя. Всё, что в наших силах. А это, поверь, очень много.

Федя сидел на стуле и чувствовал, как по щекам снова текут слёзы. Только теперь это были другие слёзы. Не те, горькие и безнадёжные, которыми он плакал в коридоре. Это были слёзы облегчения. Надежды. Счастья.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо вам.

— Это не мне спасибо, — покачал головой Михаил Сергеевич. — Это спасибо тому человеку, который согласился стать донором. Он не знает твою маму, никогда её не видел. Но он готов отдать частичку себя, чтобы она жила. Вот это и есть настоящее чудо.

Он подошёл к Феде и присел перед ним на корточки, совсем как та женщина в коридоре.

— Знаешь, что самое главное в донорстве? Не кровь. Не органы. Самое главное — это желание поделиться. Подарить. Слово «донор» происходит от латинского «donare» — дарить. Понимаешь? Это подарок. Самый дорогой подарок, который только можно сделать другому человеку. Подарить ему жизнь.

Федя смотрел на врача и впитывал каждое слово. «Донор» — это даритель. Тот, кто дарит жизнь.

— Я тоже хочу стать донором, — сказал он твёрдо. — Когда вырасту. Я тоже буду дарить жизнь.

Михаил Сергеевич улыбнулся и потрепал его по мокрой шапке.

— Обязательно станешь. Такие, как ты, не могут не стать. А теперь... Тебя же, наверное, ищут?

Федя вздрогнул. Тётя Надя! Он же сказал, что на час, а прошло уже... сколько времени прошло? Он посмотрел на большие часы на стене и ужаснулся. Три часа! Три часа он бродил по городу, ехал на автобусе, плакал в больнице...

— Ой, — только и сказал он.

Михаил Сергеевич уже снимал трубку телефона.

— Говори номер папы. Сейчас позвоним, скажем, что ты у нас. А то ведь милицию поднимут, переполошат весь город...

Папа приехал через сорок минут. За это время Михаил Сергеевич напоил Федю горячим чаем с печеньем и заставил снять мокрую куртку и шапку — их повесили сушиться на батарею. Федя сидел в кабинете, пил чай и чувствовал, как тепло разливается по телу, прогоняя холод и страх.

Когда папа влетел в кабинет, он был белый как стена. Глаза дикие, дыхание сбитое.

— Федя! — выдохнул он и бросился к сыну. — Ты что творишь?! Ты зачем ушёл?! Я чуть с ума не сошёл! Тётя Надя всё на уши подняла, мы тебя по всему району ищем!

Он прижимал Федю к себе так крепко, что тому стало трудно дышать. Но Федя не жаловался. Он чувствовал, как папино сердце колотится бешено-бешено, и понимал: папа испугался. Очень испугался.

— Пап, прости, — сказал он в папину куртку. — Я просто хотел маму спасти.

Папа замер. Отстранился, заглянул Феде в глаза.

— Что?

— Я хотел кровь сдать, — объяснил Федя. — Для мамы. У меня же такая же кровь, я знаю. Но мне сказали, что детям нельзя. А потом дядя врач сказал, что уже нашли донора. Дядя, который подарит маме жизнь.

Папа перевёл взгляд на Михаила Сергеевича. Тот стоял у окна и молча смотрел на эту сцену.

— Это правда? — спросил папа севшим голосом.

— Правда, — кивнул Михаил Сергеевич. — Сегодня утром как раз пришёл донор с такой группой. Совместимость полная. Сейчас кровь уже тестируют, сегодня-завтра будет готова к переливанию. Вашей жене повезло — такие совпадения редкость.

Папа стоял и смотрел на врача. А потом губы у него задрожали, и он... заплакал. Прямо там, при Феде, при чужом человеке. Слёзы текли по его щекам, и он даже не вытирал их.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам.

— Не мне, — покачал головой Михаил Сергеевич. — Сыну своему спасибо скажите. Это он сегодня такое сотворил... Я тридцать лет работаю, всякое видел. Но чтобы шестилетний пацан один, через весь город, в дождь, сдать кровь для мамы... Это, знаете, дорогого стоит. Это любовь настоящая.

Папа посмотрел на Федю. Долго-долго смотрел. А потом обнял его снова, ещё крепче, и прошептал в самое ухо:

— Ты у меня герой, сынок. Настоящий герой.

Федя прижался к папе и закрыл глаза. Ему было хорошо. Спокойно. Страх, который сидел в груди все эти дни, наконец-то начал таять.

Маме помогут. Мама будет жить.

А он, Федя, может, и не смог отдать свою кровь. Но он сделал кое-что другое. Он пришёл. Он попросил. И, кажется, его услышали.

Вечером они с папой поехали в больницу к маме. Федю долго не хотели пускать. Но папа говорил с главврачом, и тот разрешил пять минут.

Мама лежала в палате, вся в каких-то трубках и проводах. Она была бледная-бледная, почти как та простыня, которой её укрывали. Но когда Федя вошёл, она открыла глаза и улыбнулась.

Настоящей улыбкой. Не той, которой она улыбалась в последнее время, когда сил не было. А той, прежней, солнечной.

— Зайчик мой... — прошептала она чуть слышно. — Ты пришёл...

Федя подбежал, взял её за руку. Рука была тёплая. Живая.

— Мама, — зашептал он. — Мамочка, ты не бойся. Тебе помогут. Один дядя подарит тебе свою кровь. Он донор. Это значит даритель. Он подарит тебе жизнь. И я, когда вырасту, тоже стану дарителем. Я буду людям жизнь дарить. Как он.

Мама смотрела на него, и по щекам её текли слёзы. Но она улыбалась.

— Ты уже даришь, — прошептала она. — Ты мне жизнь даришь. Каждый день. Тем, что ты есть.

Подошла медсестра и сказала, что пора. Федя наклонился, поцеловал маму в лоб, как она его всегда целовала на ночь, и прошептал:

— Я тебя очень люблю, мама. Выздоравливай.

— Я постараюсь, — ответила мама. — Ради тебя постараюсь.

В коридоре Федя остановился и достал из кармана что-то маленькое. Папа посмотрел — это была пуговица. Мамина пуговица от красного платья в горошек.

— Это моё счастье, — сказал Федя. — Я теперь всегда её с собой носить буду. Чтобы помнить, что счастье надо делать самому.

Папа обнял его за плечи, и они пошли к выходу.

За окнами больницы дождь наконец-то кончился. И в разрывах туч показалось солнце. Оно било прямо в окна коридора, и в его лучах Федя вдруг увидел то, чего не замечал раньше.

На стене, напротив маминой палаты, висел плакат. На плакате был нарисован мужчина в больничной пижаме, который стоял на фоне солнца и улыбался. А внизу было написано большими буквами:

"Стань донором. Подари жизнь".

Федя остановился и прочитал надпись вслух. А потом улыбнулся.

Он теперь точно знал, что это значит.

Три дня Федя жил как в тумане. Просыпался, завтракал у тёти Нади, играл в игрушки, но всё время думал об одном: там, в больнице, решается судьба мамы. Папа приходил поздно вечером, уставший, но каждый раз говорил одно и то же: «Держится. Ждём».

На третий день папа пришёл раньше обычного. У него были красные глаза и очень странное лицо — такое Федя видел впервые. Папа как будто одновременно хотел плакать и смеяться.

— Федя, — сказал он, садясь на корточки перед сыном. — Завтра делаем переливание. Всё готово.

Федя замер. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле.

— И что? — спросил он одними губами. — Мама поправится?

Папа помолчал. Потом положил руки Феде на плечи.

— Сынок, врачи говорят, что шансы большие. Очень большие. Но стопроцентно обещать никто не может. Ты должен быть готов... ко всему. Но я верю. Верю, что всё будет хорошо.

Федя смотрел на папу и кивал. Он не понимал, что значит «ко всему». Он понимал только одно: маме помогут. Сегодня или завтра. И она будет жить.

— Пап, — спросил он вдруг. — А тот дядя, который кровь отдаст... Мы можем ему спасибо сказать?

Папа улыбнулся грустно.

— Нет, сынок. Донорство анонимное. Мы не знаем, кто это. Можем только спасибо сказать всем донорам сразу.

Федя задумался. А потом полез в карман и достал пуговицу. Ту самую, от маминого платья. Посмотрел на неё, повертел в пальцах и спрятал обратно.

— Жалко, — сказал он. — Я бы ему свою самую лучшую игрушку отдал. Или пуговицу. Пуговица волшебная, она мне сегодня ночью помогла.

— Чем помогла? — удивился папа.

— Я не спал, боялся за маму. А потом взял пуговицу в руку, зажмурился и представил, что мама дома, пирожки печёт. И сразу легче стало. Как будто она рядом.

Папа обнял его и ничего не сказал. Только прижал крепко-крепко.

Утром Федя проснулся раньше всех. За окном ещё было темно, но он уже не мог лежать. Он встал, оделся и сел на кухне ждать папу.

Папа вышел через полчаса, лохматый, невыспавшийся, но собранный.

— Тоже не спится? — спросил он.

Федя кивнул.

— Поехали, — сказал папа. — Я договорился, нас пустят в холл. Будем ждать там.

В больнице пахло страхом и надеждой. Федя сидел на жёстком стуле в коридоре и смотрел на двери, за которыми скрылась мама. Папа сидел рядом, молчал и сжимал его руку.

Время тянулось бесконечно. Федя считал плитки на полу, потом трещинки на стене, потом свои пальцы. Он думал о том, что сейчас там, за дверью, происходит что-то очень важное. Капает мамина жизнь. Чужая жизнь, которую кто-то подарил.

— Пап, — спросил он тихо. — А больно? Кровь отдавать?

Папа пожал плечами.

— Не знаю, сынок. Я никогда не сдавал.

— А я буду, — твёрдо сказал Федя. — Когда вырасту. Буду каждые три месяца ходить и сдавать. Чтобы у всех были мамы.

Папа ничего не ответил. Только погладил его по голове.

Через два часа дверь открылась. Вышел врач в зелёном костюме, уставший, но улыбающийся. Он посмотрел на них и сказал:

— Переливание прошло успешно. Организм пока принимает. Следующие сутки — самые важные. Но первый шаг сделан.

Федя не понял половины слов. Но одно слово понял точно: успешно.

Он вскочил со стула и чуть не бросился к врачу, но папа удержал.

— Спасибо, — сказал папа. — Огромное спасибо.

— Это не мне, — ответил врач. — Донору спасибо. Повезло вашей жене с донором. Идеальное совпадение.

Федя стоял и смотрел на дверь, за которой была мама. Ему очень хотелось забежать туда, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но нельзя. Маме нужен покой.

— Пап, — сказал он. — А можно я здесь посижу? Рядом с дверью. Чтобы мама знала, что я близко.

Папа кивнул.

— Я с тобой.

Они сидели в коридоре до самого вечера. Федя задремал, положив голову папе на плечо. Ему снилась мама. Она стояла в красном платье в горошек, пекла пирожки и улыбалась. А вокруг летали разноцветные фантики от конфет и каждый фантик был как лепесток.

Семь лепестков. Семь желаний. Но самое главное желание уже сбывалось.

Мама будет жить.

Через неделю Федю впервые пустили в палату. Мама уже сидела, а не лежала. Она была всё ещё бледная, худая, под глазами тени, но глаза... глаза были живые. Синие-синие, как море, которое он рисовал в тот день, когда всё началось.

— Мама! — закричал Федя и бросился к ней.

Он обнимал её, прижимался, гладил по рукам, по лицу, и не мог остановиться. Слёзы текли сами собой, и он даже не стеснялся.

— Мамочка, мамочка, мамочка...

— Зайчик мой, — шептала мама, целуя его в макушку. — Солнышко моё. Спаситель мой.

— Я не спаситель, — всхлипывал Федя. — Я ничего не сделал. Просто пришёл.

— Ты сделал главное, — сказала мама. — Ты пришёл. Ты поверил. Ты меня так сильно любишь, что даже врачи удивились. Мне медсестра рассказывала, как ты в коридоре сидел, у двери, и ждал. Как ты хотел кровь сдать. Ты мой герой.

Федя отстранился, посмотрел на маму серьёзно-серьёзно.

— Мам, я теперь знаю, кем буду, когда вырасту. Я буду донором. Буду жизнь дарить. Как тот дядя, который тебе помог.

Мама улыбнулась сквозь слёзы.

— А я буду тобой гордиться. Всегда.

Они проговорили целый час. Федя рассказывал про тётю Надю, про то, как он нашёл больницу, про добрую женщину в окошке, про Михаила Сергеевича. Про то, как он зажимал пуговицу в кулаке и просил, чтобы мама выздоровела.

Мама слушала и гладила его по голове. А когда он закончил, сказала:

— Федь, а ведь тот донор... он мог бы никогда не узнать, кому помог. Но я знаю одно: где-то живёт человек, который спас мне жизнь. Просто так. Потому что захотел помочь. Это же чудо, правда?

Федя кивнул.

— Настоящее чудо, — согласился он.

А потом залез в карман и достал пуговицу.

— Мам, на, — сказал он, протягивая её. — Это твоё. Я просто брал, чтобы ты рядом была. А теперь ты сама рядом.

Мама взяла пуговицу, посмотрела на неё и вдруг расплакалась. Федя испугался:

— Мам, ты чего? Я плохо сделал?

— Хорошо, — сквозь слёзы улыбнулась мама. — Ты всё делаешь правильно, сынок. Просто я так тебя люблю... так сильно, что даже слов нет.

Она обняла его снова, и они сидели так долго-долго, пока не пришла медсестра и не сказала, что больному нужен отдых.

Федя уходил из палаты и оглянулся в дверях.

— Мам, — сказал он. — Я завтра ещё приду. Я теперь всегда буду приходить.

— Я знаю, — ответила мама. — Я буду ждать.

Прошёл месяц. Мама вернулась домой. Она всё ещё была слабая, но уже понемножку ходила по квартире, а однажды даже испекла пирожки. Правда, всего маленькую тарелочку и сразу села отдыхать. Но пирожки были самые вкусные на свете.

Федя сидел за столом, жевал пирожок и смотрел на маму. Она сидела напротив, пила чай и улыбалась. На ней было то самое красное платье в горошек, только пуговицы на нём не хватало.

— Мам, — сказал Федя. — А пуговицу пришить?

Мама посмотрела на платье, потом на Федю.

— А знаешь, не надо, — сказала она. — Пусть так будет. Как напоминание.

— О чём?

Мама подошла, села рядом, обняла его.

— О том, что любовь сильнее любой болезни. О том, что мой маленький мальчик стал большим героем. О том, что где-то есть добрые люди, которые готовы дарить жизнь.

Федя прижался к ней и закрыл глаза. Ему было тепло и спокойно. Дома пахло пирожками. Мама была рядом.

А вечером, когда Федя уже ложился спать, он достал из-под подушки свою старую коробку из-под ботинок. Открыл её и долго смотрел на сокровища. На синий камешек с моря. На динозаврика. На таксу. На человечка-липучку. И на шесть фантиков от киндер-сюрпризов.

Красный, синий, зелёный, жёлтый, фиолетовый, оранжевый.

Шесть лепестков. А седьмого не было.

Федя улыбнулся и закрыл коробку.

Седьмой лепесток он нашёл сам. И он был самым главным.

Через полгода Федя с папой пришли на станцию переливания крови. решил стать донором — в первый раз в жизни.

Федя стоял рядом и смотрел, как папа заполняет анкету. Потом они прошли в кабинет, и Федя видел, как папе берут кровь из вены. Папа сидел в кресле, улыбался и даже не морщился.

— Не больно? — спросил Федя.

— Нет, — ответил папа. — Чуть-чуть неприятно, и всё. А на душе так хорошо, как будто гору с плеч снял.

Федя подошёл поближе и посмотрел на пакет с кровью. Красная, тёплая, живая. Маленький пакетик жизни.

— Пап, — сказал он. — А кому это?

— Не знаю, — ответил папа. — Может, чьей-то маме. Или чьему-то папе. Или ребёнку. Но кому-то точно поможет.

Федя кивнул. Он представил себе, как где-то в другой больнице лежит человек и ждёт. Ждёт, когда ему помогут. И вот сейчас папина кровь поедет к нему. И этот человек выживет. И будет жить долго-долго. И его дети будут счастливы.

Как Федя.

— Пап, — сказал он. — А можно я, когда вырасту, буду с тобой приходить?

— Можно, — улыбнулся папа. — Мы будем вместе жизнь дарить.

Федя достал из кармана пуговицу. Ту самую, мамину. Сжал её в кулаке и загадал желание.

Чтобы все мамы на свете были живы. Чтобы никто не терял своих любимых. Чтобы всегда находились добрые люди, готовые подарить жизнь.

А потом он посмотрел на стену. Там висел плакат — точно такой же, как в больнице, где лежала мама. Только теперь Федя прочитал его по-другому.

«Стань донором. Подари жизнь».

Раньше он думал, что это просто слова. А теперь знал: это самое главное, что может сделать человек. Подарить жизнь тому, кого никогда не видел. Просто так. Потому что ты человек.

Потому что ты можешь.

Потому что где-то ждут.

Федя улыбнулся и положил пуговицу обратно в карман.

— Пап, — сказал он. — А давай завтра маме пирожки испечём? С капустой. Она любит.

— Давай, — согласился папа.

И они пошли домой.

К маме.

К пирожкам.

К жизни.