Седьмой отдел

В глухой деревне, каких много на просторах этой необъятной страны, время измеряли не часами и не днями.

Автобусами.

Один утром в город, один вечером обратно. Расписание висело на остановке, под стеклом, засиженным голубями, - синяя выцветшая бумага, которой уже лет десять. Автобусы всё равно ходили. По своим привычным расписаниям.

Мне девятнадцать. Я ни разу не пропустил свой автобус.

Здесь вообще всё держится на привычке. Отец привык вставать в пять, хотя пилорама закрылась ещё в прошлом году. Мать привыкла ставить на стол три тарелки, хотя дед умер весной. Соседи привыкли здороваться за руку, даже если двадцать лет не разговаривают. Привычка - это такой способ не сдохнуть от тоски. Заменяет надежду.

Я пытался учиться. В городе, куда тот самый автобус ходит. Поступил на строителя, честно отходил два курса, даже получил корочку младшего специалиста. Мать гордилась: «Сын при деле будет, не то что некоторые». Только в нашей деревне строить нечего. Разве что сарай кому подправить за бутылку. Клуб, который начали при отце и бросили при мне, достраивать никто не собирается - денег нет, смысла тоже.

Вернулся. Куда деваться.

Родители мои когда-то были счастливы. Я это помню. Смутно, как старую фотографию, где цвета съехали в желтизну. Отец подкидывал меня к потолку, мать смеялась, пахло пирогами и летом. Теперь они живут в одной квартире, потому что делить нечего. Разъехаться - денег нет. Остаться вместе и делать вид - привычка. Спальни разные, разговоров никаких, только телевизор гудит с утра до ночи.

Я между ними как мебель. Тёплая, живая, но всё равно мебель.

Чтение стало моим основным способом жить. Для меня книги - это тоже способ уехать. Не выходя из комнаты. В школе физрук говорил: «Ты с книжкой родился, Костя, жаль, что без хлеба». В городской библиотеке, пока учился, взял привычку брать по три-четыре книги за раз. Домой привёз стопку. Мать вздыхала: «Куда тебе столько?»

Но всё кончается. Переплёт кончается. Автобус приходит и уходит, а ты всё сидишь.

В тот август я сидел на крыльце недостроенного клуба и считал деньги, которые удалось скопить.

Восемь тысяч триста. На билет в один конец хватит, и на неделю аренды самой дешёвой комнаты в общаге - впритык, если питаться дошираком. А дальше работа. Не знаю какая. Любая.

Я смотрел на поле, где должен был быть фонтан, и представлял, как меня нет.

- Опять мечтаешь?

Лёха. Соседский, из параллельного класса. Единственный из нашей компании, кто не уехал. Не сказать что остался по своей воле - просто загранник просрочил, а на новую фотку нет денег третий месяц. Работает на пилораме, хотя она закрыта, - сторожит инструмент, который всё равно давно растащили.

- Думаю, - говорю.

- Думалка не резиновая, сотрёшь.

Он плюхнулся рядом, дохнул перегаром. У Лёхи утро всегда начинается с пятницы. Закурил «Приму», щурится на крапиву.

- Слышь, - стряхивает пепел мне под ноги. - А ты в курсе, что лампочка над спорткомплексом уже неделю горит?

Я не в курсе. И мне, если честно, не до таких важных событий.

- Врёшь, наверное.

- Сходи проверь. Ты ж у нас бесстрашный.

Усмешка в пол-лица. Я пожимаю плечами.

- А смысл?

- Смысл? - Лёха затянулся, выпустил дым в небо. - Смысла нет. А делать не хрен.

Это я понимаю.

Вечером я пошёл. Не ради спора и не ради сигарет. Просто дома отец снова не разговаривал - сидел в своём углу, чинил какой-то выключатель, хотя свет у нас везде работал. Мать смотрела телевизор, где очередная говорящая голова вещала про программу защиты населения от биологических угроз. Я постоял в дверях, послушал: слова правильные, интонации заученные, но пустые, как консервная банка.

Выключил звук. Мать даже головы не повернула.

Семью ведь не выбирают. Сунул в карман зажигалку, вышел.

Трава уже отсырела. Фонарь на углу разбили ещё в пятницу - осколки хрустят под ногами, никто не убирает. Я иду знакомой тропой мимо гаражей, мимо свалки старых покрышек, мимо будки, где раньше держали овчарку. Теперь только цепь гремит на ветру. Металл по бетону - дзынь-дзынь.

Спорткомплекс вырос из темноты некстати. Как утопленник, которого не ждали, а он выплыл.

Лампочка горела.

Самая обычная, на скрутке, вбитая прямо в столб. Светит тускло, с перебоями - то ровно, то как будто засыпает на секунду. Я смотрю на неё и пытаюсь понять, откуда ток. Может, соседи накинули. Может, левые провода тянут через лес. Мне, в общем, без разницы.

Внутри пахло иначе. Не сыростью, не кошками, не мазутом. Металлом. Или духом давно ушедшей цивилизации, колосса, от которого остались лишь такие монументы, обречённые быть памятниками той эпохе.

Я делаю шаг. Второй. Бетонный пол под кроссовками - ни звука. Обычно каждый шаг разносится эхом, будто идёшь по пустому барабану. А тут - вата. Звук умирает, не родившись.

Третий. Четвёртый.

В конце зала, у дальней стены, кто-то стоит.

Сердце ухает в пятки и оттуда пулей в горло.

Фигура не двигается. Невысокая, чуть ниже меня. Не Лёха - тот шире в плечах, тяжелее. И не бомж - бомжи сюда не ходят, здесь холодно и пусто, душа нет.

- Эй, - говорю. Голос сиплый, будто неделю не пил.

Фигура поворачивается.

Свет падает сзади, лица не разглядеть. Только очертания: куртка-пуховик, капюшон откинут, рука в кармане. Стоит спокойно. Слишком спокойно.

- Ты кто? - спрашиваю.

Пауза. Длинная, тягучая, как патока.

Потом голос - ровный, без возраста, без нервов:

- А ты зачем пришёл?

Этот вопрос бьёт под дых. Я правда не знаю. Зачем я сюда хожу?

Не ради смелости - мне девятнадцать, не двенадцать, в эти игры переиграл. Не ради воспоминаний - хорошего здесь не было. Ради чего?

- Проверить, - выдыхаю.

- Что?

В эту секунду лампочка за моей спиной вздрагивает, мигает и гаснет.

Темнота - плотная, вязкая, как смола. Я не вижу даже своих рук. Только фигура впереди - она будто светится сама. Слабо, едва заметно, синеватым контуром, как экран старого телевизора в режиме ожидания.

- Ты всегда сюда приходишь, когда нечем дышать, - говорит голос. - Я давно за тобой наблюдаю.

Пальцы холодеют. Я сжимаю зажигалку в кармане так, что рёбра отпечатываются на коже. Неужели и я приобрёл себе так называемого «сталкера»?

- Ты из города?

Молчание.

- Я из «Строгановки».

Я не знаю этого населённого пункта. Но когда она его произносит, я уже понимаю: о таких местах не говорят за кружкой чая. Воздух становится плотным. Хоть ножом режь, хоть ложкой ешь.

- Чего тебе надо?

- Тебя. Только ты сам ещё не знаешь, что уже созрел.

Хочу спросить «для чего», но язык прилипает к нёбу.

Она делает шаг ко мне.

Я вижу лицо. Обычное. Усталое. Молодое - может, чуть старше меня. Глаза светлые, почти прозрачные, как вода в горном ручье. Не злые. Не добрые. Другие.

- Тебе девятнадцать, - говорит она. - Ты хочешь уехать. Думаешь, город спасёт. Только город не принимает тех, кто не знает, кто он есть.

- Я знаю, - вру.

- Нет. Не знаешь.

Она подходит вплотную. Я не отступаю - ноги не слушаются.

- Спроси себя, - тихо говорит она, - почему из всего района выбитых фонарей и ломаных проводов горит лампочка именно здесь. И почему ты пришёл не днём, когда светло и не страшно, а ночью. Почему ты всегда приходишь ночью?

Я молчу.

- Ты не просто сюда ходишь, - говорит она. - Ты её зажигаешь.

Хриплый смех вырывается сам. Нервный, как у истерички.

- Бред. Я даже выключатель починить не могу, мать ругается.

- Электричество тут ни при чём.

Она делает быстрое движение рукой, как будто смахивает в пустоту капли воды после мытья рук.

Лампочка над входом загорается.

Я смотрю на неё, потом на свою ладонь, которую вытащил из кармана. Пальцы покалывает. Будто отлежал, будто сунул в снег, а теперь отогреваю.

- Ты кто? - шепчу.

Она улыбается. Без насмешки.

- Меня зовут Ирина. Я здесь, чтобы забрать тебя.

- Куда?

- Туда, где таким, как мы, не нужно доказывать смелость в тёмных залах.

За спиной шум. Кто-то запнулся о небольшой камень, лежащий в дверной арке. Я вздрагиваю, оборачиваюсь.

На пороге Лёха. Бледный, губы трясутся, руки в карманах. Смотрит не на меня - сквозь меня.

- Ты! - выдавливает. - Вы из этих… из строгановских…

- Выйди, - спокойно говорит Ирина. - Мы не закончили.

Лёха не двигается.

- Ты не понимаешь, - зачастил он, обращаясь ко мне. - Я слышал про них. Они по деревням ездят, забирают людей. Никто не знает куда. Потом эти люди пропадают, или возвращаются - уже не люди. Их называют…

- Лёха, - перебиваю я. - Иди домой.

Он смотрит на меня так, будто я сам себе нож в горло воткнул.

- Ты сдурел? Она же…

- Иди, - повторяю. Тихо. Спокойно. Как в темноте, когда она слушает.

Он выдыхает. Сплёвывает на пол. Разворачивается, и уходит.

В проёме - ночь, сырая, тёплая, комариная.

Ирина молчит.

Я смотрю на свои руки. Покалывание слабеет, но не проходит.

- Что я умею? - спрашиваю.

- Ты ещё не умеешь. Только чувствуешь.

- Что?

Она молчит, подбирая слова.

- Где болит.

Я поднимаю голову.

- У кого?

- У всего. У стен, которые видели слишком много. У земли, которую копали и закапывали. У людей, которые носят в себе то, с чем не могут справиться. Ты приходишь сюда не за смелостью. Ты приходишь забирать боль, которую здесь оставили. И она уходит в тебя.

Я вспоминаю.

Тяжесть в груди после каждого такого похода. Глухую, вязкую усталость, от которой не помогают ни сон, ни еда, ни водка, которую Лёха тайком таскает у отца. Пустоту, которую ничем не заполнить. Ни музыкой, ни книгами, ни мечтами об автобусе.

- Это лечится? - спрашиваю.

- Нет, - отвечает Ирина. - Этим управляют.

Она достаёт из внутреннего кармана чёрную пластиковую карту. Без надписей, только голограмма - соболь, переливающийся с синего на зелёный. Символ строгановской земли, старый герб, который я видел только в учебниках истории.

- Ты хочешь уехать, - говорит она. - Я предлагаю не просто уехать. Я предлагаю узнать, зачем ты родился в этой дыре, где даже клуб не смогли достроить.

Я смотрю на карту.

- А если откажусь?

- Останешься. Будешь ходить сюда. Будешь зажигать лампочки. Будешь собирать чужую боль, пока однажды не лопнешь. Или пока не напугаешь кого-нибудь до инфаркта. Тогда приедут другие. Другие не предлагают.

- Ты угрожаешь?

- Я предупреждаю.

Я беру карту. Она тёплая. Как живая. Как та лампочка, которая горела для меня одну лишнюю неделю.

- Что дальше?

- Завтра автобус в восемь сорок. Ты сядешь на него. На вокзале встретят.

- А ты?

- Я останусь. Здесь ещё есть люди, которым нужно объяснить, что они не сумасшедшие.

Она разворачивается и идёт в темноту. Я смотрю, как силуэт тает в глубине зала, где мы когда-то проверяли, кто круче. Тает - и не возвращается.

Лампочка над входом мигает в последний раз и гаснет.

Я смотрю на свои руки. Покалывание прошло. В груди ровно и пусто, как в вымерзшем доме, откуда вынесли всю мебель.

По крайней мере уеду. А если не понравится - сбегу. Кому я там нужен буду?

Я киваю сам себе и иду домой. Августовская ночь дышит в спину сыростью и обещанием скорой осени.

Дома горит окно. Мать не спит - ждёт, хотя мы не договаривались.

Я зайду, соберу рюкзак. Автобус в восемь сорок.

Я не опоздаю.