Секач

Дмитрий Костюкевич

Секач

«Везёт как утопленнику, – подумал Захар. – Геныч ни за что бы в такое не вляпался».

Внизу сопел кабан: тяжело тянул воздух, запах человека, прозрачный сигнал опасности. Звук был отчётливым и немного жутковатым.

Захар поставил ногу на сук, подтянулся и устроился на импровизированном лабазе между ветвями. Место для засидки осталось незаконченным: прибив доски под сиденье и спину, он примерялся к доске для ног, но шарахнул молотком по пальцу и уронил инструмент. Приближение зверя услышал, когда спускался за молотком и карабином – «Вепрь» остался висеть на одном из нижних сучьев.

Догорел закат. Кабан шастал под дубом, давил, точно жевал, копытами ветки, листья и траву.

Захар открыл бесшумную застёжку брючного кармана, вытащил фонарик, но не спешил включать. Не хотел раньше времени выдавать себя, хотя шанс, что зверь не учуял или не услышал его, был мизерным. «Меньше ануса червяка», как говорил Геныч. Правда, ночью парнокопытные не отличались живостью ума. Даже учуяв вблизи охотника, часто тугодумили.

Вепрь перестал кружить и, судя по звуку, теперь рыл землю у корней.

Бледно-жёлтый лунный свет путался в ветвях, гас; звёзд не хватало и на это. Захар зажёг фонарик и посветил по стволу. Кора дуба стекала глубоким рельефным рисунком – старая кожа со складчатыми выступами.

Фонарик осветил голову кабана. Охотник нажал на кнопку. Луч оборвался. Но несколько мгновений Захар ещё видел клыкастую морду секача: вперившиеся в него глаза, которые отражали злым, красным светом.

Захар ощутил жар в затылке. Зверь находился прямо под ним. И он наблюдал.

Хряк смотрел на него ещё до того, как включился фонарик.

Захар приказал себе успокоиться. «Нечего нагнетать, ещё поверишь в то, что мордан ухмылялся…»

Но почему кабан не уходит? Ведь знает, что на дереве человек. Драпануть должен. Его сородичи при малейшем звуке бросаются в сторону, прочь от духа человеческого.

Этот не спешил.

«Ух и большой же гад… голова, что валун». Захар поёрзал. Ему действительно показалось, что секач ухмыляется, и одним болотным чертям ведомо, как морда животного сподобилась на этот мимический фокус.

Тьма разжижила лес. Захар ощупал ветку. Пальцы прошлись по бугристой коре. Сейчас ветка казалась серой, но он знал, что она желтовато-красная… или нет, вот он, истинный цвет всего, а остальное – камуфляж?

Хряк фыркнул.

«Ну и засидка – и кто на кого охотится?»

– Нарываешься, толстый? – спросил Захар у темноты внизу, негромко, неуверенно.

Мысль о том, чтобы слезть и попробовать дотянуться до карабина, он отбросил – помнил, с каким трудом взобрался на старый дуб, вскинувший ветви уж больно высоко над землёй, будто просился в райский сад.

«Ладно, клыкастый, посмотрим, на сколько тебя хватит?»

Он снова подумал о карабине. Приклад «Вепря» находился в полуметре от земли. Только бы секач не полез рылом, не сорвал…

Охотник откинулся на доску, под спиной хрустнул сухой побег. Заныла поясница. Кабан раскидывал пятаком почву дубравы. Захар прицелился на чавкающий звук из призрачного ружья – представил пятизарядный «Вальтер» Геныча, идеально сбалансированный, лёгкий, изящный, и не подумаешь, что двенадцатый калибр, – и нажал на спусковой крючок.

Промазал. Секач трапезничал. Захар натянуто улыбнулся. Призрак Геныча хохотнул: «Эх ты, помнишь, как я со ста метров козла круглой пулей снял?» «Под лопатку бью», – сказал тогда старший товарищ, упёр приклад полуавтомата в плечо – стук! – козёл на боку. Отличный у ружья был бой. Такие выпускались всего год в двадцатых, поэтому «Вальтер» Геныч продал – не мог найти запчастей, гильзы приходилось обрезать под патронник; да и негоже профессионалу без нарезного. На последние охоты Геныч ходил с трёхзарядным чешским автоматом.

Безупречный во всём, мать его, Геныч.

– Пошёл на хер! – проревел Захар через час или два.

Секач притих, затем грозно пфукнул, будто атакованный сворой собак.

Захар посветил. Повсюду валялась вырытая с корнем трава. Хряк словно пытался выкопать дерево. Глупая мысль, но Захар поёжился в куртке-трансформере – представил, как заваливается вместе с дубом, а вокруг трещат и ломаются ветви.

Луч фонарика не мог поймать кабана, тот перемещался в темноте. Карабин по-прежнему висел на толстом суке. Ну хоть одна хорошая новость.

Захар выключил фонарик и прислушался к давлению в мочевом пузыре. Сколько ещё он должен терпеть? Должен кому? Кабану? Это рассмешило и одновременно разозлило Захара. Он что, стесняется долбаного секача?

Чёрта лысого! Захар встал на доску, расстегнул пояс, клапаны ширинки и стал мочиться. Крутил тазом вправо-влево, дабы охватить больший сектор. Невидимая моча барабанила по невидимым листьям.

Кабан обиженно рявкнул и принялся месить копытами землю.

– Ага, съел? Как тебе издержки осады?

Кажется, отбежал.

– Куда это мы? Не расходимся! Тут у меня ещё много!

Много не оказалось. Струя превратилась в струйку и быстро иссякла. Головку члена неприятно защипало. Он попытался всмотреться, может, укусила какая-нибудь дрянь, но пальцы неожиданно потеряли ветку, доска словно сузилась и качнулась. Захар, судорожно взмахнув руками, повалился вперёд, ударился подбородком о кору, едва не выколол глаз об острый сучок, взвыл, но успел вцепиться в ветку-обидчицу. Повис, пытаясь отыскать носком ботинка сиденье… Штаны съехали к щиколоткам, сморщенный, зудящий член болтался в холодном ночном воздухе.

Захар слышал возбуждённое дыхание секача, похожее на работу старенького ручного насоса.

– Сука-а… – прохрипел Захар и следом издал ликующий возглас: – Да! Хрен тебе с маслом!

Нога зацепила доску, он стал осторожно перебирать руками, подтягивая и выпрямляя тело, и спустя полминуты, балансируя и улюлюкая на лабазе, уже натягивал штаны.

«Хорош… утром разберёмся… утро вечера мудренее». Он почти не удивился, как легко далось решение ночевать на дереве. Жжение стихло, всё нервы.

Достал флягу, сделал несколько глотков, устроился спиной к прибитой между ветвями доске и, повозившись, привязал себя верёвкой. Нож он вбил в ствол под сиденьем – упор для ноги. Так, вроде годится.

Прежде чем сложить руки на груди и закрыть глаза в надежде на краткие вспышки сна, он снова зажёг фонарик.

Глаза хряка сверкали, как бриллианты: живые, алчущие, злые.

Чем-то неуловимо знакомые….

Захар почувствовал, что соскальзывает, проснулся и схватился за ветку. Или схватился за ветку и проснулся. Несколько долгих секунд думал, что ослеп, но с облегчением понял, что всё дело в съехавшей на глаза шапке.

Лес ворочался в утренней сырости. Светлел, не торопясь расправлял ветки.

Захар устаканил свой зад на доске и тоже попытался распрямиться, впитать свежесть нового дня. Ягодицы и спина болели, шея затекла, рот слипался от высохшей слюны. Его потряхивало от озноба пробуждения.

Секач появился из-за соседнего дерева. Тяжело посапывая, приблизился к дубу и поднял лохматую морду.

Захара потрясли гигантские размеры хряка – тот наверняка весил в три, а то и в четыре раза больше него. Поразительная, внушающая трепет туша с длинной щетиной у холки и по хребту. Рыжеватая голова светлела к рылу, щекам и горлу; бурые оттопыренные уши чернели на концах. Ноги кабана были тёмно-бурые, отливающие красным. Светлый хвост оканчивался чёрными волосами.

Секач оказался намного крупнее, чем Захар представлял после ночного тет-а-тета в луче фонаря. А представлял он здорового зверя, брата-близнеца подстреленного Генычем кабана, которого долго и маетно тащили верёвкой из лёжки. Когда это было: семь, восемь лет назад?

Вепрь был безукоризненно чистым, прямо-таки всецело прекрасным – от посапывающего пятачка, влажного и голого вверху и щетинистого снизу, до изогнутого штопором хвоста и светло-рыжих ляжек. Его голодные мутноватые глаза изучали Захара без страха и почтения. Кабан восхищался человеком гораздо меньше, чем Захар восхищался им.

– Дерьмо, – вырвалось у Захара, – вот же дерьмо.

Он наклонился вперёд и долго смотрел на карабин, словно хотел приподнять его взглядом. Затем поискал оброненный молоток, но вокруг дуба словно прошлись плугом. Ствол стоящего рядом граба покрывал слой грязи. «Прихорашивался, гад, – с истеричной ноткой подумал Захар, – бока о кору тёр…»

И всё-таки, почему не уходит, почему стережёт? Раненый? Бешеный? Не похоже…

Секач грузно плюхнулся на бок и продолжил гипнотизировать охотника злющими глазами. Посылал проклятья, делился планами: «Ничего, подожду. Хрю, мёртвый человек на дереве!» Массивное тело хряка источало безудержную наглость.

– Что тебе надо? – спросил Захар, закричал: – Чего ты хочешь?!

Кабан не ответил.

Они уже не могли застать друг друга врасплох. Ждали, каждый своего.

Захар покопался в подсумке и выудил завёрнутые в целлофан бутерброды с варёной колбасой, сыром и помидорами. Быстро расправился, глотнул воды, очистил и съел две варёные картофелины и яйцо. Секач лениво глянул на упавшую кожуру и перевернулся на другой бок. Хозяин положения.

Густо пахло дубовыми листьями, уже пожираемыми ломкой желтизной. Ветер ронял в траву спелые жёлуди, один плод подхватила длиннохвостая сойка, парочку других уволокла нагло-рыжая белка. Кабан ждал другой пищи…

Что бы сделал Геныч?

Они познакомились около пятнадцати лет назад, когда Геныч купил у Захара щенка лайки, которого назвал Зариной. Стали вместе ходить на зверя. Геныч был потомственным охотником, невысокий, жилистый, спокойный, твёрдый характером. Необщительный с посторонними, он открывался в компании, становился её душой и настроением.

У Геныча был фургончик УАЗ, при транспорте всегда. Сколько охот прошли! И на кабана, и на лося, и на коз, а на зайцев уж и не перечесть. И в центре всего – Геннадий Геннадьевич Капитанов, лидер, матёрый волк, который любил стрелять первым.

«Геныч… ты ведь спал с ней, я прав, спал?»

Немного сдвинувшись к краю сиденья, Захар опорожнил мочевой пузырь. На этот раз никаких мальчишечьих выходок. Доска под задом сделалась меньше и неудобней.

Секач нежился на земле, будто в грязевой купальне. Повсюду были его глубокие следы.

Рассудок Захара затуманило облако ярости. В голове замкнулась цепь неконтролируемого гнева.

– Ах ты, сало говёное! – истошно завопил он. – Что, караул здесь развёл?! Ждёшь, пока упаду?! А вот хер тебе в рыло! Хер! Тебе! В рыло!..

Он кричал и кричал, по большей части бессвязные ругательства, которые стали даваться через хрип, через боль, через гадкое бессилие. Зверь не подавал ни малейших признаков беспокойства. Захар не знал, что делать, как быть… мобильник он на охоту не брал – отвлекает; когда шли на зверя вдвоём, держали связь по рации, так что нечего и думать об этом… вот если бы достать карабин…

«Карабин!» Мысль прозвучала звонко и отрезвляюще. Совсем не так, как вчера. Цепь разомкнулась.

А если попробовать? Ночью он не хотел рисковать, думал, что кабан уйдёт, но теперь…

Захар насилу извлёк из ствола нож, примерился и срезал ветку, очистил от побегов, оставив на толстом конце крепкий сучок. Получился неплохой отпорный крюк.

Дуб был старым, патриаршим: от макушки до корней – двадцать пять метров; грубая, растрескавшаяся кора; разлапистая крона, которая начинала ветвиться на высоте около трёх метров. Захар спускался. Крупные нижние ветви заметно высохли, ботинки срывали с них кору, словно струпья с зажившей раны. Он оседлал последнюю «перекладину» и поискал взглядом секача.

Кабан возвышался на коротких, мускулистых ногах. Боевые клыки – угрожающе загнуты кверху. Захар в который раз ужаснулся размерам секача: высота в плечах больше метра, пятак – что наконечник тарана. Мясо-сальный бронепоезд.

– Даже и не думай, – прошептал Захар и вдруг понял, что это не его слова. Он всего лишь прочитал предупреждение в налитых кровью глазах хряка.

Рациональная часть его «я» просила отступить, попробовать позже, когда кабан заснёт или отвлечётся, но гордость заставила лечь на ветку, обхватить её ногами и правой рукой, а левую руку с «отпорным крюком» опустить вниз.

«Кабаны в лесу ходили, землю всю они изрыли» – вспомнились строчки из детского стишка. Они немного успокоили; главное – не смотреть на зверюгу, только на карабин. Узкий, прошитый кожей «погон» карабина был рядом, крюк почти добрался до него, ещё чуть-чуть, надо только…

Секач с визгом бросился на дерево.

Это напоминало дурной сон. Захар подцепил «погон». В этот момент хряк шарахнул мордой в ствол. Захару показалось, что зверь подпрыгнул перед ударом.

Сверху посыпались желуди. Дуб содрогнулся, затрещала кора. Звук оглушил охотника своей фатальностью, он с ужасом понял: трещала не кора – карабин. Кабан впечатал приклад в ствол.

Ветка выскользнула из руки Захара. Карабин упал к ногам секача. Тот отошёл на два метра и мотнул головой.

– Нет, – застонал Захар, лёжа на ветке.

Хряк фыркнул – с рыла слетели хлопья розовой пены – и принялся топтать карабин передними ногами.

Над кронами плыла оранжевая плюха солнца. Мысли Захара путались, он пытался отмотать время назад, повторить попытку, на этот раз более проворно… Копыта крушили карабин, втаптывали в тёмно-зелёное месиво.

– Тварь, сучара… – С нижней губы Захара сорвалась густая нить слюны; во рту было гадко и сухо. – Ты за это ответишь…

– Хо-хо-хо, – гортанно издал кабан. Ему нравились слабость и отчаяние охотника.

Захар стал взбираться к лабазу. Дорога наверх напоминала повторное пленение, эпичную сагу о потерянной надежде. Он думал о своей бывшей жене, Ларисе, о Геныче, о секаче – все трое были под дубом, наблюдали. Лариса сидела на хребте зверюги, постукивая каблуками по соломистым бокам и бубня излюбленное: «Я же говорила». Геныч стоял рядом, цельный, самоуверенный, с весёлым прищуром и чешским автоматом наизготовку. Он сказал:

– Видишь.

– Заткнись, гнида! – закричал Захар. – Ты сдох! Сдох! И кто теперь в плюсе?!

Он хорошо помнил, что в тот день стояла кошмарная жара. Мошки бились в воздухе, словно странные объёмные инсталляции. Наглость слепней и оводов не знала границ. Худо-бедно спасал спрей и прокуренная кабина УАЗика.

Геныч медленно вёл «буханку» по просёлочной дороге, между прямоугольниками полей и опушкой леса, высматривая в посевах звериные тропки. Так докатили до лесной деревушки, за которой в лесах прятались два пшеничных поля.

– Есть! – заорал Геныч, когда Захар совсем уж было приуныл.

УАЗ остановился, водитель распахнул дверцу. Захар выбрался с другой стороны, сжимая в руках карабин с армейской оптикой и хмуро поглядывая на напарника.

Из леса тянулась чёткая тропа. Заползая на поле, она делилась на тропки. Охотники углубились в пшеницу.

– Смотри. – Геныч остановился на примятой площадке. Из-за жары почва окаменела, и отпечаток кабаньего копыта был едва различим.

Захар кивнул.

Геныч отогнал фургон и вернулся с самодельной стремянкой. Разложили, устроились спина к спине. Солнце висело над горизонтом – залитая расплавленным оловом глазница. Тяжёлые тёмно-бурые слепни безудержно жалили.

Захар осматривал через оптику окрестности, выискивая в светлом разливе пшеницы кургузый профиль кабана. Эх, повыше бы лестницу. Геныч не шевелился: больше прислушивался, чем присматривался. В темнеющем лесу звучали беглые шаги и шуршание.

Сменившие слепней комары висели плотным коконом. Захар попрыскал вокруг головы баллончиком репеллента. На нём была маска.

– Учуют, – недовольно заметил Геныч.

– Не должны, – чувствуя раздражение, ответил Захар. – Ветер на нас идёт, с поля.

– А если переменится?

Захар промолчал.

Через несколько минут ветер и вправду изменил направление.

– Видишь, – многозначительно шепнул Геныч.

Захар ненавидел это «видишь». Его словно макали лицом в дерьмо.

«Видишь» – стучало в голове, рядом жужжали комары, им вторил настойчивый недовольный голос жены. Она постоянно долдонила про счастье подруг, про их успешных мужей, про переезд в город («Геныч твой квартиру присмотрел!»). При Геныче Лариса преображалась, оживала, чтобы после снова превратиться в недовольную всем и вся бабу. Геныч всегда хвалил Ларисину стряпню (и трахал её, как пить дать, трахал; возможно, это случилось лишь раз – очередной трофей, но кому от этого легче?)…

Голоса слились в протяжный вой, готовый взорвать череп. Но тут Геныч ткнул его в бок. Захар различил протяжное сопение, фырканье, затем смачное чавканье. Два человека замерли на лестнице, пытаясь разглядеть зверя. Сердце сменило ритм, кровь сильными толчками прилила к лицу.

Захару показалось, что зверь движется в их сторону; руки сжали приклад, палец прилип к спусковой скобе. Он напряжённо высматривал в посевах пшеницы силуэт животного.

За спиной громыхнул выстрел, словно рявкнул: «Видишь!» У Захара свело желудок.

Геныч скатился со стремянки и побежал к болоту. Захар привстал на лестнице и увидел исчезающего в кустах упитанного кабана. Зверь тяжело шатался. Геныч мчался наперерез. Захар спрыгнул с площадки и прыжками понёсся за напарником…

По кроне дуба застучали крупные капли, дождь начал неуверенно, но вскоре полил сплошным шумным потоком. Только этого не хватало.

Захар поднял к прохудившемуся небу гневное лицо.

– Ты шутишь? – Он натянул капюшон и поёжился.

В его голове по-прежнему крутилось воспоминание, ливень лишь отогнал его в сторону, но не спугнул. «Чёрта с два тебе удастся, – подумал Захар, – это момент моего триумфа».

Словно прочитав его мысли, секач пронзительно завизжал.

Захар достал платок, стал собирать с листьев дождевую воду и отжимать в рот. Дождь тут же стих. Издевается, гад! Но ничего, ничего.

Захар хищно улыбнулся. Хорошо смеётся тот, кто…

Охотники бежали по болотистому лесу. Впереди раздавался чавкающий звук копыт. В мшистых углублениях стояла илистая вода. Из торфяных кадушек торчали карликовые ели, пихты, рябины, обёрнутые в тёмный мох. На болотных кочках зрела брусника; быстро темнело, и красные капельки превратились в чёрные.

– Не стреляй, скоро упадёт, – шикнул Геныч. – Мой клиент.

Захар сжал зубы, остановился.

Справа, с форой в двадцать метров, шатаясь, брёл кабан. Появлялся и исчезал за кустами. Раненый, опасный, упрямый. Захар вспомнил, как в прошлом году шли за подранком метров сто, а когда разделали, сердце оказалось пробито насквозь.

Вепрь лежал головой к низкорослой чёрной ольхе, которая запустила в подсохшую грязь свои ходульные корни. Геныч подал знак рукой, и они стали заходить сбоку.

Комары жужжали у лица, солнце ухнуло за горизонт, расплескав по небу красную муть, а раздражение Захара переросло в холодную уверенность. Здесь и сейчас он будет сильнее и удачливее напарника, хотя никто и никогда (если всё сделать правильно) об этом не узнает. Здесь и сейчас, и каждую минуту после, потому что живые всегда смотрят на мёртвых свысока. Как бы грациозно те ни лежали.

Он поднял карабин к плечу и приник к оптике. Нить прицела была едва различимой. Захар выругал себя за то, что до сих пор не купил батареи для подсветки.

Геныч резко обернулся – почувствовал?

«Что ты делаешь?» – спросил он одними губами, лицо в прицеле казалось серой маской.

«Собираюсь прикончить кабана», – чуть было не сказал Захар (Геныч действительно находился на линии прицела). Он отстранил лицо от прицела, взгляд сместился немного левее и ниже – уши кабана были прижаты, на загривке дыбилась щетина. Живой. Притворяется, хитрюга, выжидает – и Геныч хорошо об этом знал, выходил на контрольный выстрел, чтобы наверняка.

«Педант говёный!»

Захар ухмыльнулся и, не заглядывая в оптику, нажал на спусковой крючок.

Он целил дулом в грудь Геныча, но пуля угодила прямёхонько в лоб. Выстрел прозвучал как приказ к пробуждению. Человек и зверь встрепенулись. Захар мотнул головой и шагнул к упавшему ничком телу. Подранок рванул вглубь болота. Захар поднял «Вепря», несколько мгновений вглядывался в окуляр, имея возможность бить кабана в угон, но передумал.

Он посмотрел на Геныча.

То, что старший товарищ умер так быстро, стало для него полной неожиданностью. И это всё? Не извивается на влажной подстилке, не ползёт к малорослым берёзам, не выхаркивает проклятья. Всё, что он делал, так это сочился кровью, которую жадно всасывал болотный мох.

Захар присел рядом. Он жалел, что ничего не сказал перед тем, как спустить курок. Хотел запомнить – впитать – страх и смятение Геныча, унести их с собой, как трофей. Но дело сделано, не переиграешь. Похоже, Геныч так ничего и не понял: всего лишь не хотел, чтобы кто-то другой пристрелил его добычу.

– Что, чувствуешь себя уязвлённым? – спросил Захар у трупа, испытывая облегчение. – Желаешь что-то сказать, а? Ну, не стесняйся! Помочь? Как тебе слово «немыслимо»?

Собственная речь показалась ему немного пафосной и затянутой, но в целом он остался доволен. Такие вещи не отрепетируешь, он ведь не собирался убивать Геныча, всё вышло спонтанно… или нет?

Облегчение вытеснил страх. Захара затрясло. Что теперь?

А чего, собственно, он боится? Да, пуля в голове Геныча – его. И что? Следов пороха нет. Несчастный случай. Сошёл с номера до сигнала. Вот такая вот невезуха, случается…

Но Захар не хотел, чтобы тело Геныча нашли. Чтобы оплакивали, прощались. Не хотел видеть обвиняющие глаза жены, этот презрительный взгляд... Геныч преследовал подранка и пропал. Геныч был его другом, сильным и волевым мужиком, но любой удаче приходит конец. Любой удаче приходит конец. Да, именно так он и скажет. Жене, следователю, всем, кто проявит интерес.

И ни слова о болоте.

Как там при царях простые мужики говорили? «Собрался на кабана – гроб с собой прихвати».

– Видишь, – произнёс он, хватая мёртвого товарища за щиколотки, и неожиданно для себя рассмеялся.

Эта версия финальной речи была идеальной.

Растоптанный карабин лежал в земляной воронке. Тот самый «Вепрь», из которого он застрелил Геныча. Захар не расставался с верным оружием, заслужившим его доверие.

Захар с саднящей ностальгией подумал о своей кровати, которую он так мало ценил, а последние годы и вовсе презирал за обволакивающую пустоту. Какой же глупец! Плевать на пустоту, плевать на то, что жена уже как пять лет спит на других простынях в другом доме. Кровать была мягкой, большой, родной. Он бы отдал по пальцу с каждой руки, чтобы оказаться сейчас на ней, с бутылкой холодного пива, донышко которой оставляет мокрые круги на футболке, а телевизор показывал бы зрелищный боевик со всеми атрибутами: пальба, погони, кровь, большие сиськи. Он мог бы поонанировать, если бы девчонка главного героя оказалась действительно жаркой, почему нет? Он часто делал это, даже когда безымянный палец правой руки стискивало тонкое золотое кольцо. Секс с Ларисой случался редко и непрезентабельно: копирка с самого скучного полового акта из их небогатой коллекции.

Захар поёрзал на доске, у него возникла слабая эрекция. Дождь прекратился, но капли продолжали скатываться с листьев и стучать по капюшону. Кое-что удалось собрать во фляжку.

– Видишь, – бросил он призраку Геныча. – Видишь, кто оказался на высоте? – Двусмысленность последней фразы заставила его усмехнуться. – Я могу дышать, лизать листья, пердеть. А что можешь ты? Гнить?

Хряк поднял огромный, неправдоподобно длинный с горбинкой нос и принюхался. Треугольные раскосые глаза сосредоточились на человеке. Захару стало не по себе от разгорающегося в глубинах кабаньего черепа сатанинского огня. Волосы на руках стали дыбом, эрекции как не бывало.

– Сука, полезай в дедову рукавичку, – с пораженческой злостью сказал Захар, вспомнив сказку. – Собаки на тебя нет.

Впрочем, он сомневался, что у любого, даже самого крупного пса будут хоть малейшие шансы против этого дьявольского отродья.

«Бойся меня», – попытался внушить кабану Захар, и тут же, как о чём-то обыденном, подумал: «У меня едет крыша». Как ни странно, эта мысль его успокоила. Сумасшедшим ведь проще: всегда можно сбежать в вымышленный мир, слезть с дерева реальности.

«Я – андский волк, – телепатически послал следом Захар. – Я – бурый медведь, который переломит твой сраный хребет».

«Я – карабин, который продырявит твоё сердце…»

Хряк шевельнул мохнатыми, стоящими торчком ушами, поднялся и через минуту уже чавкал, хрустя скорлупой, у соседнего дуба. Штопор хвоста покачивался туда-сюда.

Захар снял ботинки, развесил носки, чтобы просушить.

Он снова подумал о бывшей жене: надо будет найти эту суку и глянуть, как и с кем она обустроилась. Городская пташка – тьфу! Он обязательно её навестит, когда выберется из этой передряги. Если выберется.

Солнце валилось за зенит.

Захару казалось, что он торчит на дубе неделю, а то и месяц. Он вытряс из фляги жалкие крохи дождя, затем сорвал блестящий лист, вылизал. Сорвал другой.

Когда пропал Геныч, в отношения с женой вернулись утерянные оттенки. Ненадолго. Лариса ушла. Был ли Геныч причиной их развалившегося брака? Захар не знал. Символом другого, лучшего мужчины – да; сначала живым, потом мёртвым, и хватит об этом.

Ему зверски приспичило по-большому, но он терпел. Вот уж дудки, он не собирается…

Через час Захар потоптался на доске-сиденье голыми ступнями, стянул штаны и принялся в гротескной позе справлять нужду. Он не хотел думать, как смотрится с земли. Папа, мама, там дядя на ветке какает!

Публичный унизительный акт стал последней каплей. Не хватало только подрочить при кабане. А потом перегрызть себе вены.

«Хватит!»

Хватит ждать манны небесной, уверяя себя, что секач рано или поздно уберётся восвояси. Нельзя сидеть сиднем. Никто не придёт, чтобы его спасти. И даже если сюда забредёт другой охотник – каковы его шансы против хряка?

Он должен слезть с этого сучьего дуба и драпать во весь опор.

Тогда он умрёт.

Скорее всего, но не точно. А с каждым проведённым на дереве часом он будет только слабеть, так чего тянуть. Кабаны очень пластичны, но прямолинейны – и ещё посмотрим, кто выйдет победителем в салочках между деревьями.

Секач шумно трапезничал.

Захар надел носки, зашнуровал ботинки и глубоко вдохнул. Он не видел, как замер хвост хряка, как зверь медленно повернулся, а его раскосые глаза налились кровью. Охотник посмотрел вниз, только спустившись на несколько веток. Увиденное едва не расшибло его рассудок.

Кабан стоял на задних ногах, под светло-рыжим подшёрстком перекатывались волны мышц, пенис животного – красная, полуметровая, закрученная винтом змея – вязко балансировал в воздухе. Зверь оглушительно завизжал, и Захар завизжал в ответ. Его голова словно превратилась в истеричный колокол. Захар никогда не испытывал столь сильного страха. Трезвость мышления и решительность испарились.

Хряк сделал несколько вполне уверенных шажков, упал на передние ноги и что есть мочи проголосил. Захару показалось, что секач проревел: «Захар». Кожа на затылке съёжилась.

Разумеется, показалось. Кабаны не умеют говорить. Визжать, гудеть, хрюкать – да; издавать звук «ду-ду-ду» или «о-о-о», которое можно принять за «хо-хо-хо», но не более. Он просто ослышался, додумал. Говорят ведь, что самым приятным словом для слуха человека является его имя, а тут, похоже, обратный эффект: мерещится, что все против него, и секач, и сам лес. Всё дело в шалящих нервах, потому что…

Хряк вёл себя чертовски пугающе.

Захар запаниковал.

Что это было? Что, к чертям собачьим, это было?! Кабаны ведь не ходят на задних ногах? Медведи, но не кабаны!

«А ещё они не умеют говорить».

Захар прижался к стволу и закрыл глаза.

Всему есть рациональное объяснение, всему. Секач точил о дерево клыки, затем взобрался передними ногами по стволу, оттолкнулся и… Что-то в таком духе.

Зверь рявкнул «Зхрррхррр»?

Нет. Он – демон, дух леса – прокричал: «Захар».

Захар принялся орать и размахивать руками, при этом опасно раскачиваясь на ветке. По лицу текли слёзы. Он швырял в секача патронами из подсумка, словно надеясь, что они взорвутся от удара о толстую, тугую кожу. Несколько патронов по чистой случайности действительно угодили в его мучителя, но кабан лишь ухнул, пересмешничая.

Припадок продолжался довольно долго, начало темнеть. Сутки в плену. В какой-то момент Захар начал взбираться: сначала к месту засидки, затем выше. Ветви делались тоньше, ненадёжнее, в просветах дрожали звёзды. Чем ближе к вершине, тем невнятнее становилось его бормотание. Он ломал побеги, звал на помощь, раскачивался на сузившемся стволе. Ветер принёс с юга запах сосновой смолы, но Захар не отличил его от вони собственного тела.

Он не помнил, как снова оказался на доске.

– Я в порядке, в порядке, – твердил Захар, раскачиваясь взад-вперёд.

Ему удалось успокоиться.

«Думай, думай, думай!»

О чём? Он в ловушке. На, мать его так, жертвенном столбе!

Он снова заплакал.

Прежде чем привязать себя к лабазу верёвкой, он отстранённо примерил её к шее.

Шло время. Глаза охотника стали слипаться.

Захар захихикал во сне, потом застучал зубами.

Сквозь листья проникал свет.

Он очнулся от озноба, свешенные с доски ноги тряслись. По затёкшей спине ползали муравьи. Верёвка передавила левую руку, сделала её чужой. Кости ломило. Он открыл глаза, вспомнил, где находится, и застонал.

Понимание того, что кабана нет поблизости – ни в лежаке, ни в кустах, ни у соседних деревьев, – пришло внезапно и ярко. Сладкая, зыбкая боль надежды.

Секач ушёл.

«Не ушёл, а спрятался!» С этим предположением стоило считаться. О да... Только что оно меняло? Если он не хочет подохнуть на дереве (или под ним, растерзанный кабаньими клыками), то надо рискнуть…

«Заткнись и действуй».

Захар стал приседать на доске, чтобы разогнать кровь.

Спускаясь, он видел стоящего на задних ногах хряка. Длинный, похожий на штопор член. Ненависть в глазах секача, в глазах, которые говорили: «Видишь». Кровь стучала в висках, как товарный состав.

На нижней ветке он осмотрелся, прислушался. Изувеченная рылом земля, повсюду следы, и шелест ветра в листьях.

Чувствуя, что вот-вот откажется от побега, Захар хлестнул себя по лицу и прикусил до крови верхнюю губу. Крупная, постыдная дрожь сотрясала тело.

Он повис на ветке. В животе плескалась липкая гудящая пустота.

Никого, кажется, никого…

Захар спрыгнул в вырытую хряком воронку, завалился на бок, встал на четвереньки и огляделся. Из земли торчал приклад карабина. Захар уставился на него, как на ногу мертвеца, пополз прочь, тяжело поднялся и заковылял по кабаньей тропе.

Через несколько шагов он обернулся и глянул на дуб. Густая, расчленённая на этажи крона, основательная, прочная крепость. Захар захромал дальше.

Он не был уверен, на сколько его хватит. Лес прислушивался к его поступи.

Неужели это всё, неужели кошмар закончился…

Он резко обернулся на хруст. Сердце рвануло в режим перегрузки. Взгляд заметался между деревьями. Из-за куста орешника выбежал ёж и, покачивая иглами, поспешил дальше.

Захар понял, что больше никогда не пойдёт на охоту: засунет себя в шкаф, как итальянское ружьё, и выбросит ключ.

Он погрозил ежу пальцем, повернулся и закричал.

Секач стоял посреди тропы.

В этот момент Захар до конца осознал, что перед ним не обычный зверь, а злобное создание, одержимое смертоносной целью. Тело кабана покрывал слой жидкой грязи и смолы.

Ноги Захара подкосились, будто из них вынули кости. Он рухнул на колени, больно приложился о притоптанную копытами землю и пополз в заросли кустарников. Ужас сдавил мочевой пузырь. В голове пульсировало: «В каком лесу вы были?» «Почему разделились?» «Кого позвали на помощь, когда поняли, что товарищ пропал?» Он пластался по земле и что-то невнятно отвечал следователю.

Лес издавал дурные запахи: отовсюду веяло смертью, гнилью.

Где-то справа пронёсся секач.

– Чего тебе надо? – закричал Захар. – Ты сам виноват!

Он поднялся с земли и стал продираться сквозь заросли, но скоро снова опустился на четвереньки – ветви терновника цепляли, царапали, целили в глаза. Путь зверя – не человека.

В непролазных кустах, на этот раз слева, раздалось грозное рюханье. Не прошло и минуты, как кабан повторил предупреждение.

Захар выполз на подстилку из лапника и, хватаясь за мохнатый ствол ели, встал. За гущаком начиналось болото, крупные деревья копьями вонзались в серое низкое небо. Из носа охотника текли сопли, из глаз – слёзы.

Сзади трещали и ломались ветки.

– Ты трахал её… – просипел Захар. – Всегда смотрел свысока… ты виноват… ты… и она…

Он покачнулся, отлип от ели и пошёл дальше. Иллюзии развеялись – секач загнал его в свои кочковатые угодья, обрамлённые камышом и тростником.

Оборачиваясь, он видел страшного зверя. Хряк шёл следом – тёмная туша, встопорщенная шерсть, воинственно горящие глаза.

По краям заболоченной поляны возвышались могучие деревья, в центре чернел островок кустарника. Захар обогнул его слева. Кисло пахло торфом, застоялой водой.

«Ещё пара шагов, и всё…»

Он действительно сделал четыре или пять шагов и замер. Не оборачивался, ждал ужасного удара, который переломит его позвоночник. Затуманенный взгляд остановился на странной коряге, так похожей на изломанную фигуру…

Он приблизился, уже зная, что увидит.

Законсервированный труп.

Кожа мертвеца уплотнилась и стала бурой. Разложение практически не тронуло тело, оно лежало, раскинув руки, в илистой луже, приподняв над водой лицо, грудь и опавший живот – болотные кислоты растворили внутренние органы. С черепа свисали клочья волос. Белёсые, затянутые пленкой глаза были устремлены на Захара.

«Если они захотят провести анализ ДНК, – отстранённо подумал Захар, слыша чужое хихиканье в голове, – то ничего не получится». Он где-то читал, что торф разрушает ДНК болотных людей.

Одежда покойника частично истлела, но в ней ещё угадывался охотничий костюм.

На дереве застрекотала сорока. Захар обернулся.

Секач стоял перед ним, его передние ноги подрагивали.

Захар стал забирать вправо, будто заходя кабану в тыл. Хряк тоже затрусил вправо, прошёл мимо бурого трупа и, сделав крюк, пустился по следу человека.

Захар припустил. Он и кабан бежали на противоположных краях окружности, и в какой-то момент охотник усомнился: кто кого догоняет?

Захар не вынес напряжения и остановился. Секач хрюкнул и стремительно бросился на него, перебирая короткими ногами.

– Ге… – вырвалось у Захара, но воздух и слова закончились ещё до того, как огромная туша нанесла сокрушительный удар.

Острые, как бритвы, трёхгранные клыки, молниеносно вспоров кожу, проникли в живот и разорвали кишки. Кабан отшвырнул человека в сторону. Из ран брызнула кровь. Захар ударился о землю и захрипел. Он не чувствовал своего тела, но оно пробуждалось, обещая адские муки.

Толстая шея секача изогнулась, он победно повёл рылом. Затем открыл пасть и заговорил. Захар не понял, что сказал секач (единственно реальной и понятной была нахлынувшая на него ужасная, ублюдочная боль), но это были человеческие слова. У дикой свиньи был хриплый мужской голос.

Хряк подошёл и принялся обнюхивать ноги жертвы, из пасти разило гнилой рыбой, слюна текла в предвкушении плоти. Он рывками подтащил к себе человека, облизался, вгрызся зубами в ногу ниже колена, но тут же отпустил. Внутренности Захара густо исторгали кровь.

Секач отодвинул пятачком порванную одежду и, придерживая тело копытами, оторвал сочный кусок плоти. Закопошился в кишках Захара. Эта боль! Огромная, свирепая. Она ослепляла. Захар пожалел, что смерть настолько медлительная. Он широко раскрыл рот и завыл.

Его начало рвать. Даже умирая, он не хотел захлебнуться, поэтому с трудом приподнял и повернул голову – по щеке потекла зловонная кашица. Взгляд туманился. Кабан смотрел прямо на него. С морды капала кровь. Затем хряк погрузил рыло в живот Захара, словно это был какой-то фокус.

«Он. Поедает. Меня».

Затылок охотника ударился о твёрдую кочку. Захар протянул руку, пальцы коснулись жёсткой щетины, скользнули по ляжке. Раздалось недовольное хрюканье.

Из глотки Захара вырвался предсмертный клёкот. Тело бессильно содрогнулось. Пальцы конвульсивно царапали мох. Глаза заволокло патиной, зрачки качнулись потревоженными поплавками, но поклёвка не повторилась.

Захар умер.

С дерева спланировал желтоватый лист и упал черешком в распахнутый рот охотника. Где-то прозвучала трель дрозда.

Оставив добычу выводку, кабан почувствовал потребность в награде. Дождевые черви хорошо насыщали, но в последнее время выпали из спектра его желаний. Он углубился в лес и потрусил по знакомой, исхоженной тропе.

К полю он вышел в сумерках. Кукуруза пахла изумительно, шелестела совсем рядом, пьянила, звала. Но прежде чем ринуться к хмельному аромату, секач принюхался. Пятачок задвигался на косточке, сморщился, улавливая подсказки ветра. Деревня была далеко – слабый, неопасный запах. Он бросился в высокие стебли, смял их, ткнулся рылом в початок. Разобрался с обёрткой зелени, захрустел. Зёрна таяли во рту. Он жевал и жевал, не чувствуя, как вертится от удовольствия хвост.

За прошедшие годы его клыки стали жёлтыми и немного затупились, но по-прежнему исправно секли, а рыло с легкостью разрывало даже звенящие от мороза норы, в которых запасливые грызуны прятали свои припасы.

Хороший день, вкусная еда. Кабан ощущал наливающийся под кожей калкан, тугой доспех. У него было огромное тело и сильные ноги. Ему был знаком гадкий вид прирученных человеком свиней, он помнил, как пахнет двуногий охотник, видел комбайн, трактор и автомобиль. Он знал, куда бежит река, где заканчивается лес и кто живёт в домах за полем. Вокруг густела темнота, сдавливая серое влажное пятно воздуха, в желудке приятно урчало.