Секрет месье Фламеля

ноябрь, 1558 год. Лондон

С реки полз промозглый туман, делая город на том берегу серым, грязным и одинаковым. Карета тоже ползла. Смотреть в забранное решеткой окно быстро надоедало, но все лучше, чем постные лица сопровождающих.

— Страшные преступления советника Ди! — надрывал глотку очередной мальчишка на перекрестке. — Читайте в свежем выпуске! Уже сегодня его казнят! Страшные преступления!..

Усатый полисмен бросил на газетчика скучающий взгляд.

— Когда его?

— Да вот-вот уже. То-то на Тауэрском холме народу будет…

— Поганое дежурство… Извините, мисс. Слышал? Его приговорили к мечу, будто благородного. По мне, так вздернуть и дело с концом. Как этих вот. Сколько душ загубил.

— Ладно тебе, помрет и помрет, невелика разница. Так хоть на башку на мосту поглядим потом.

— Можно мне посмотреть на казнь?

Она впервые открыла рот с тех пор, как английские солдаты забрали ее с борта «Гнева Морриган». Голос показался чужим и гулким.

— Колдуна? — удивился усатый.

— Экипажа… — она замолчала, раздумывая, как лучше сказать, и прикрыла глаза. — Пиратов.

Полисмен с сожалением покачал головой.

— Мерзкое это зрелище, мисс. Вешать-то будут на короткой. Приснится еще потом… Не для дам это.

— Ладно тебе, — опять урезонил второй. — Все равно в Сити два часа пробиваться будем. Вон, даже господ висельников катать вокруг турочьей башки* не стали — когда такое бывало? Один черт, никого от Тауэра сейчас не выманишь — кому нужны эти пираты, когда колдуна решают? Давай постоим, а потом через Ротерхит и по южному берегу до Воксхолла? И доберемся быстрее, и хоть на какое представление поглядим.

[прим.: The Turk's Head — паб “Голова турка” на северном берегу Темзы, где приговоренным к виселице пиратам давали последнюю кварту эля.]

Усатый скривил морду, но его напарник уже стучал в стенку огромным кулачищем.

— На Причале Казней останови.

Спор полисменов она уже не слушала. Внутри было пусто и холодно, в голову будто набили ваты. Она бездумно смотрела в окно. Мимо все так же плыли виды унылого берега за мутно-стальной рекой, тянуло сыростью и гарью с заводов. Когда экипаж встал, и усатый помог ей спуститься, прибавились еще ароматы мочи и тухлятины. Подняв глаза, она увидела покачивающийся в петле разбухший труп с выклеванными глазами. Он был здесь не единственным: через равное расстояние на столбах развесили подобных господ, один даже был в узкой высокой клетке.

— Третьего прилива ждут, — охотно пояснил второй полисмен, спрыгнув из покачнувшейся на рессорах кареты. — Урожайная неделька на это бесово семя. Храни Господь Альбион и Лорда-адмирала.

К свободным столбам уже крепили петли. Приговоренных было всего четверо, из выживших офицеров. Простых матросов, кто не полег при абордаже, наверное, без особой помпы казнили в порту. Им повезло больше. Привезенные на Причал мерзли в одних рубахах, лица были бледными, губы — синими и тряслись, когда солдат из сопровождения подавал каждому последнюю кружку эля. Пойло бежало струйками по подбородкам, затекало за шиворот. Рядом маялся без дела священник, зябко обхватив себя за тощие бока. Пришло даже несколько зевак в засаленных куртках — то ли рыбаков, то ли рабочих с ближайшей фабрики.

Спускать пиратов на землю не стали. Повозку подогнали под первый столб, и палач накинул петлю на костлявую шею старого квартирмейстера Райли. Его поставили у открытого задка, уполномоченный офицер коротко зачитал приговор. Меланхоличная серая кобыла двинулась, уводя телегу у старика из-под ног, один из зевак перекрестился. Но закачавшееся на веревке тело уже никому не было интересно, кроме, может быть, забормотавшего молитву священника.

Так же произошло с боцманом Россом и Джованни Моретти, корабельным доктором.

— Капитан покидает корабль последним, — усмехнулся обладатель больших кулаков и любитель казней.

— Скучно, — покривился усатый.

— Их потом хотя бы по-человечески похоронят?

Полисмены не ответили.

Телега уже подкатилась к столбу с последним оставшимся пассажиром. Тот будто почувствовал взгляд, обернулся. Серая хмарь не давала толком рассмотреть с такого расстояния лицо, но, кажется, он улыбнулся.

— За убийства, грабеж и прочие преступления перед Короной капитан Энтони О’Дим приговаривается…

Голос чиновника превратился в невнятный зуд, скуластое лицо Тони поплыло перед глазами, и она моргнула. Вздрогнула, когда щелкнули вожжи и противно скрипнуло разболтавшееся тележное колесо. Повозка медленно поползла по прибрежной гальке вперед, Тони переступил ногами, забалансировал на краю, крикнул:

— Живи счастливо, сеньорита!

И упал.

Натянулась веревка. Бледные щеки с яркой россыпью канапушек стремительно налились краской, постепенно густеющей от алого до синюшно-багряного. Тело дергалось в нелепом танце, будто все еще пыталось нащупать ногой опору, рот кривился, глаза выходили из орбит. И длилось это немыслимо долго, пока, наконец, он не обвис уставшей марионеткой, а лицо перестало быть лицом, превратившись в застывшую маску с остекленевшим взглядом и вываленным наружу языком.

— Все, — кто-то из полисменов дотронулся до плеча, и она поняла, что сцепила руки под широким кейпом так, что пальцы онемели. — Больше смотреть не на что, мисс. Поехали.

Они заново погрузились в карету. Та тронулась, постепенно набирая ход на опустевшей набережной. Звонко зацокали копыта, пересчитывая булыжник, за окном опять потянулись ряды домов. Потом сумрачный свет померк, сменившись желтыми пятнами фонарей в тоннеле под Темзой. Экипаж выскочил на другом берегу, свернул в извилистые переулки. Мыслей все еще не было, в ушах звенело, время стало каким-то вязким. А может, она просто спала с открытыми глазами.

Наконец, карета остановилась, вздрогнув, и закачалась от движения выбирающихся наружу полисменов.

— Выходите, мисс.

Ее привезли в чистенький дворик перед аккуратным двухэтажным особняком. Над портиком лениво трепыхалось желтое с красными полосами полотнище. Взяв ее под локти с обеих сторон, полисмены вошли в небольшой холл. Человек за конторкой перебросился с ними парой дежурных фраз и препроводил в комнату с резными панелями на стенах и мягкими креслами. В одно из таких ее усадили, будто безвольную куклу. Еще через несколько минут вошел человек в пышном воротнике, бархатном черном берете и с папкой в руках. Полисмены встали.

— Благодарю, господа, — произнес он. — Могу я просить вас подождать снаружи?

— Без проблем, сэр, — проворчал усатый. — Но у нас есть определенные предписания.

— Разумеется, все необходимые бумаги будут оформлены, — человек в берете кивнул и дождался, пока они оба выйдут. Затем обратился к ней: — Добрый день, сеньорита. Меня зовут Уго Хосе Торрес, я первый секретарь Освальдо Винсенте де Вивар-и-Медоса, консула Испанской Империи в Лондоне.

Она смерила его равнодушным взглядом и ничего не ответила. Уго какое-то время выждал, потом раскрыл свою папку. Там, очевидно, лежал гелиографический портрет, поскольку дальше господин секретарь смотрел то в бумаги, то на нее, сравнивая так и эдак. Она, впрочем, созерцала преимущественно блестящую золотую пряжку на его поясе. Уго Торрес вздохнул.

— Согласно показаниям, данным капитаном судна «Гнев Морриган» Энтони О’Димом, в мае этого года вас забрали с португальского торгового корабля «Лимонная мышь», направляющегося из Лиссабона в Нью-Йорк, в качестве, хм, добычи пиратов. Это так?

Она молчала.

— Сеньорита, если вы та, кем мы вас считаем, будут предприняты все меры, чтобы ваше имя в связи с этой историей не пострадало. Прошу вас, только назовите его.

Она молчала. Уго подождал еще немного и закрыл папку.

— Сеньорита, не получив от вас подтверждения, я буду вынужден передать вас для правосудия Альбиону. Капитан О’Дим защитил вас, назвав пленницей и подданной Испанской Короны. И если сейчас вы откажетесь от этих показаний, его ложь будет расценена как доказательство вашего сотрудничества с пиратами. Поскольку вы женщина и не оказывали сопротивления английским военным, вас не повесят. Но остаток своей жизни вы проведете в тюрьме. В последний раз прошу, назовите мне свое имя.

Она подняла на него взгляд и тихо произнесла без всякого выражения:

— Алисия Пилар Мария де ла Соледад Кастильо-и-Агилар.

Секретарь испанского консула облегченно вздохнул и улыбнулся.

— Теперь вы в безопасности донья Алисия. Граф Манреса будет рад вашему возвращению.

Она пожала плечами и отвернулась. Тогда ей казалась, что нет никакой разницы.