Секрет в сиреневом круге

Маленькие, спесивые, юркие. Мик и Жен жили своей жизнью в деревне, из которой нельзя выходить, которую нельзя покидать, носа из которой не высунь, а то высекут до крови. Не пытались перейти черту забора, равнины, высеченной линией сиреневых шафранов, знали они — это порог, дальше нельзя, там люди, которые посмотрят на чудо-юдо и если не покрутят у виска, то заберут с собой, потому что внешность та же, а уши животные, хвост лисий — так нельзя, так не принято. Поэтому надо прятаться, поэтому нужно жить в деревне, в которую никто не зайдёт.

Мик и Жен играли в лесах, на полянах, которые были окружены цветами, кусали друг друга за хвосты и уши, но, когда оказывались рядом с цветами, бежали, как обожжённые, только бы не переступить, не прижать лепесток, об этом все узнают, на коже появятся шрамы, а потом их заполнит алая кровь. Мальчики бежали, прятались за деревьями, а потом смотрели на сиреневый ковёр, который оставался безбрежным, нешелохнувшимся. Ничего не происходило.

Мик и Жен переглядывались, а потом шли домой. Беда их огибала, ничего не происходило, но однажды — произошло, это было в деревне, в лесу, внутри сиреневого круга, почему-то. Они не могли понять почему. Внутри круга, в лесу, среди деревьев вырос деревянный предмет, на четырёх ножках, с толстым телом, они не знали, как он называется, но подступили к нему, понимали, дело рук человека — надо было рассказать взрослым, но перед этим, обошли его со всех сторон, общупали гладкую, натёртую поверхность, которая блестела на золотом солнце, а потом подняли одну маленькую крышку, в которой, как зубы, стояли белые и чёрные бруски.

Жен первым тронул, а потом отскочил, навострив уши и вздыбив хвост. Мелодичный, яркий, неживотный звук прошёлся по лесу, и Мик его продолжил, жал дальше на брус, а звуки продолжали выходить. Он жал на все белые зубы, на все чёрные, хлопал ладошами, а Жен сидел и вздрагивал хвостом, но звук его удивлял — такого в деревне он не слышал.

— Что это? — спросил он, когда Мик закончил.

— Не знаю, — отдышался лисёнок, — но мне нравится.

Жен понимал, что скажет его брат, понимал, и был полностью «за», поэтому только кивнул:

— Никому об этом не скажем.

— Никому.

Ходили тайком к чудо-юдо, трогали его, играли, Мик уступал Жену, хоть тот и боялся поступить неправильно, сломать зубы, нажать сильно. Мик показывал, что можно бить, как хочешь, и ничего не случится. Ничего не случалось. Только звуки, разные, неправильные, колкие, громкие, острые, резкие, страшные и красивые, тонкие, слабые, мягкие. Их Жен любил, а Мик любил всё, что чудо-юдо им давало. Они перестали ходить к границе и играть в опасные игры, они играли здесь, в лесу, в кустах, где их никто не должен был услышать. Никто не должен был найти, но мальчики были наивны. Когда они пришли в следующий раз, от чуда-юда остались только щепки. Кто-то его нашёл, понял, что оставили люди, и сломал, потому что то, что принесли люди, должно быть сломано, должно быть отправлено обратно.

Деревянная композиция была слишком большой, чтобы отправлять её обратно, и никто из хвостатых и ушатых не желал ничего возвращать человеку, когда понимал, что сам человек к ним пришёл. Мик и Жен стояли около чёрных щепок, раскинутых белых зубов. Стояли долго, молча, горюя, сожаления, что сами не спрятали, не отнесли, не закрыли ветками и листьями. Это бы не помогло, но они бы сделали хоть что-то, кроме своей эгоистичной игры.

Оба прижал уши к макушкам, хвосты — к ногам, стояли рядом и всхлипывали, а потом Жен опустился на колени, взял несколько зубов, несколько протянул Мику, чтобы тот взял на память, но тот брать не хотел. Руку братскую не откинул, но и не принял, жал к хвосту, кусал губы, а потом заплакал.

— Это было нашим, — сказал он жалостливо.

— Да, — согласился Жен, но руку свою не опустил, — пусть нашим и останется. — Только Мик не слышал, хлюпал носом, собирал слёзы ладонью. — Давай потом сами такой соберём? Чтобы звучал и играл? Давай? Ну давай… Тут всё есть. — Жен осмотрел остатки трупа. — Поймём, как было.

— А если не поймём?

— Попытаемся понять… И будем играть… И всем покажем, как это. Наше не сломают, потому что наше — не человеческое, да?

— Да…

Мик опустился на колени, поближе к брату, положил свой хвост на его, а руки сверху, чтобы взять белые зубы, сам нашёл несколько чёрных — ещё целых.

— Тут ещё твёрдые нити какие-то…

— Не понимаю, что это, но давай возьмём?

Взяли, всё взяли, что могли, что могло помочь самим сделать чудо-юдо. Спрятали на противоположной стороне леса, в дупле старого дуба. По одному зубу забрали себе домой и спрятали под подушками, чтобы всегда с ними была песня, была музыка, эти разные звуки, с Миком — громкая и жестокая, а с Женом — чуткая и тонкая.

— Точно не найдут? — спрашивал ночью Мик, сжимая в руках деревяшку.

— Не знаю, — честно отвечал Жен, не касаясь своей. — Это же нашли… как-то да нашли…

— Понятно…

— Я всё запомнил, не бойся. Сделаем. Правда. Если не получится, сам сделаю…

— Я помогу… — шептал в подушку Мик. — Даже если только материал собрать надо будет.

Жен хотел сказать «спасибо», хотел сказать, что будет отлично, но проронил:

— Думаешь, его человек принёс?

— Наверное.

— А почему оставил?

— Хотел показать нам? — Мик выглянул, шелохнул длинными ушами, сверкнул золотыми глазами.

— Может быть… Знал, что нам показываться нельзя… Знал, что нарушает закон, а показать — показал, жаль… что сломали.

Жен живо себе представлял, как деревенские находят чудо-юдо, идут с топорами и вилами, а потом мутузят до изнеможения, только бы разбить на мелкие кусочки, и даже как дрова не используют, оставляют в лесу, чтобы показать: «Вот, что будет с человеком». Вот, что могло бы стать с Миком и Женом, если бы их там обнаружили… Навряд ли бы стали разбираться, допытываться… убили бы, высечь — мало. Нельзя с людьми, нельзя ничего их касаться. Люди страшные, злые, люди — плохие. Но чем они лучше, если ломают то, что даже не живое, что ничего не сделало, что только говорило звуками, которые от него попросишь?

Они слепы от ненависти, от страха, они безумны и глухи, но Мик и Жен были другими. Совсем другими.

— Сделаем, — повторил Жен и сжал одеяло.

— Да… сделаем. А потом всем покажем. Пусть слушают.

Слушают через силу, пусть поймут, что убили то, что было прекрасно.