Секреты Дверей и стен

Летние каникулы после третьего курса физфака Артемий Ивочкин собирался провести не так, как все нормальные студенты. В то время как однокурсники разъехались по южным пляжам или подрабатывали в лагерях вожатыми, двадцатилетний Артемий заперся на даче родителей в полутора часах езды от областного центра и занимался тем, что, по мнению соседей, выглядело как утонченное безумие.

Садовая беседка, которую отец когда-то сколотил из подручных материалов, была превращена в нечто среднее между лабораторией и мастерской. Столы ломились от осциллографов, мультиметров, паяльных станций и горок микросхем. На полу, среди стружек и обрезков алюминиевых трубок, валялись рулоны изоленты и коробки с болтами. В углу, накрытая брезентом, стояла конструкция, ради которой все это безумие и затевалось.

Артемий не спал уже третьи сутки, если не считать двухчасовой дрёмы прямо за рабочим столом, после которой на щеке у него отпечаталась схема выпрямителя. Кофе он пил литрами, но даже кофеин уже переставал помогать. Его держало другое — чистое, жгучее, почти болезненное чувство, которое химики называют азартом, а физики — одержимостью.

Восемь лет назад, когда на Большом адронном коллайдере впервые удалось зафиксировать гравитон — ту самую неуловимую частицу-переносчик гравитации, о которой теоретики спорили полвека, — мир изменился. Не сразу, не хлопком, не фанфарами. Сначала это была всего лишь строчка в научном журнале, потом серия подтверждающих экспериментов, потом — технология. Первые промышленные гравитационные модули появились через три года. Они были громоздкими, прожорливыми и стоили как малый космический корабль. Но они работали.

Артемий помнил тот день, когда в интернете появилась видеозапись, как серая неуклюжая платформа размером с железнодорожный контейнер медленно отрывается от земли на полигоне в Новосибирске. Он смотрел это видео семнадцать раз подряд, а потом пошел в библиотеку и вынес все, что нашел по квантовой гравитации.

То, что он собрал в дачной беседке за два летних месяца, не шло ни в какое сравнение с новосибирским монстром. Его конструкция была размером чуть больше мотоцикла — круглая платформа из углепластика, которую он выкупил на авиаразборке по объявлению. В центре крепилась солнечная панель, которую Артемий позаимствовал с дачи соседа (взамен оставив записку с обещанием рассчитаться после первой же зарплаты). По краям — три репульсорных модуля собственной сборки, каждый размером с двухлитровую банку.

Теоретически они должны были работать. Практически... практика была делом нестабильным.

Сначала платформа просто вздрагивала. Потом начала издавать низкий, певучий гул, от которого у соседской собаки начиналась истерика. Затем — на удивление Артемия и к ужасу матери, которая приехала проведать сына и застала его парящим в полуметре над землей с диким выражением лица, — она поднялась.

Выше метра она не поднималась. Солнечной панели катастрофически не хватало мощности, а аккумуляторы садились за двадцать минут. Артемий перепаял схему, добавил конденсаторов, заменил провода на более толстое сечение. Высота увеличилась до полутора метров. Потом — до двух.

Два метра. Потолок.

Артемий бился об этот потолок головой две недели, перебирая конфигурации, меняя углы наклона репульсоров, пересчитывая интегралы в блокноте, который был весь испещрен формулами. Он понимал, что упирается в несовершенство своей схемы, но не мог понять, где именно ошибся.

В то утро — он запомнил это навсегда — солнце вставало особенно ярко. Августовское, но все еще жаркое, оно заливало речку белым светом, от которого вода казалась расплавленным серебром. Артемий выкатил дисколет (так он называл свою конструкцию, мысленно хихикая над пафосностью имени) на берег, развернул солнечную панель под максимальным углом и запустил систему.

Платформа привычно вздрогнула, загудела и поднялась на два метра. Артемий стоял на ней, балансируя, как серфер на доске, с пультом управления в руках — самодельной коробочкой с тремя тумблерами и джойстиком от игровой приставки. Он уже научился держать равновесие, хотя поначалу упал раз семь, пока не понял, что центр тяжести нужно смещать ногами, как на скейте.

Сегодня он решил прокатиться над рекой. Вода была спокойной, ветра почти не было, и дисколет слушался на удивление хорошо. Артемий двинулся вдоль течения, наблюдая, как внизу проплывают кувшинки, стайка мальков и перевернутое отражение его собственной фигуры в черной футболке и растянутых джинсах.

Скорость он набрал приличную — километров сорок в час. Ветер трепал русые волосы, солнце припекало спину, и Артемий впервые за долгое время почувствовал не просто удовлетворение от удачной конструкции, а настоящую, почти детскую радость. Он летел.

Он летел!

Река делала плавный изгиб, и юноша, увлекшись, не заметил, как дисколет вынесло на мелководье, а потом и вовсе на берег. Он спохватился только тогда, когда впереди вырос забор — двухметровый, из профнастила, огораживающий чей-то участок. Соседский? Дачный? Он не помнил. Он вообще забыл, где находится.

Сердце ухнуло куда-то вниз, в район пяток. До забора оставалось метров десять, скорость не позволяла затормозить, а высота была ровно та, на которой забор возвышался перед ним непреодолимой стеной. Врезаться на такой скорости в металлический лист — переломов не оберешься.

— Твою мать! — выдохнул Артемий и сделал то, что не делал никогда.

Он дернул тумблер полной мощности.

Это была аварийная схема, которую он заложил в контроллер, но никогда не тестировал. По расчетам, кратковременная перегрузка должна была дать импульс, способный поднять платформу в полтора раза выше предельной высоты. По расчетам. На практике все, что он знал о своей конструкции, учило его осторожности.

Но сейчас было не до осторожности.

Дисколет взревел так, что, казалось, лопнут барабанные перепонки. Артемия вдавило в платформу перегрузкой, перед глазами поплыли цветные пятна. Забор стремительно приближался, но теперь он был *ниже*. Ниже на какие-то жалкие сантиметры, но этого хватило.

Платформа перемахнула через забор с зазором, от которого у студента свело живот. Он успел увидеть под собой перекошенное лицо какого-то мужчины в панаме, который поливал грядки и теперь смотрел на пролетевший над его головой летающий объект с выражением, не поддающимся описанию.

А потом электроника умерла.

Три репульсора погасли один за другим, издав напоследок жалобный писк. Дисколет потерял управление за секунду до того, как Артемий понял, что произошло. Платформа накренилась, и он полетел вниз, в заросли крапивы по ту сторону забора, кувыркаясь и пытаясь сгруппироваться так, как учили на физкультуре.

Приземление было жестким. Крапива обожгла руки и шею, правая лодыжка подвернулась, но, кажется, не сломалась. Дисколет рухнул в двух метрах от него с громким хрустом углепластика и звоном рассыпавшихся микросхем.

Артемий лежал в крапиве, смотрел в голубое небо и дышал часто-часто, как загнанная лошадь. Пульс стучал в висках, в ушах стоял звон, а на губах расплывалась дурацкая, счастливая улыбка.

Он посмотрел на пульт, который каким-то чудом удержал в руке. На маленьком жидкокристаллическом экране, наполовину треснувшем, еще теплилась надпись: *MAX HEIGHT: 2.10 m*.

Два метра десять сантиметров.

Рубеж преодолен.

Студент рассмеялся — громко, немного истерично, с ноткой того самого безумия, которое соседи уже давно подозревали в парне из сто седьмого участка. Он перевернулся на спину, раскинул руки и уставился в небо.

И тогда он увидел его.

Сначала он подумал, что у него галлюцинации от недосыпа и пережитого стресса. Но пятно в небе не исчезало, а, напротив, становилось четче, больше, приобретало форму.

Диск.

Дисколет. Настоящий дисколет. Лилового цвета.

Он был в разы больше, чем его собственная конструкция — диаметром метров семь, не меньше. Солнечные панели покрывали всю верхнюю поверхность, переливаясь на солнце антрацитовым блеском. По краям пульсировали синим четыре репульсорных модуля, каждый размером с багажник автомобиля. Летел он бесшумно, если не считать легкого шелеста, похожего на звук крыльев стрекозы.

Дисколет описал плавную дугу над рекой и начал снижаться. Артемий сел в крапиве, забыв про ожоги, и смотрел, как машина медленно опускается на песчаный берег, в сотне метров от места крушения его собственного аппарата.

Приземление было мягким, почти невесомым. Дисколет коснулся земли и замер, чуть покачиваясь на амортизаторах. В его корпусе бесшумно отъехала в сторону секция, и наружу вышли двое.

Мужчины. Оба около тридцати. Один — рыжий, веснушчатый, в светлом льняном костюме, несмотря на жару. Второй — темноволосый, с короткой стрижкой, в черной футболке с логотипом какого-то научного центра. Они огляделись, переглянулись и направились прямо к Арсению.

Рыжий шел впереди. Он улыбался — открыто, дружелюбно, но во взгляде его серых глаз чувствовалась какая-то настороженная внимательность, от которой Арсению стало не по себе.

— Артемий Ивочкин? — спросил рыжий, остановившись в двух шагах от крапивных зарослей.

Юноша кивнул. Язык пока не слушался.

— Тот самый? — уточнил темноволосый, глядя на разбитый дисколет. В его голосе слышалось что-то вроде уважения.

— Тот самый, — подтвердил рыжий. Он протянул руку Артемию, помогая выбраться из крапивы. — Афанасий. А это Харитон. Мы ассистенты Игоря Андреевича Рысева.

Фамилия ударила Арсения сильнее, чем падение с двухметровой высоты.

Рысев. Игорь Андреевич Рысев. Профессор, член-корреспондент Российской академии наук, пионер антигравитационных двигателей. Тот самый человек, чью статью «Квантовая структура гравитационного поля и перспективы создания репульсоров пятого поколения» Артемий перечитывал семь раз, делая пометки на полях карандашом, а потом переписывал формулы в блокнот, потому что они не помещались на полях.

Рысев был для него живым богом. Богом, который, как оказалось, знал о его существовании.

Артемий перевел взгляд на лиловый дисколет, и только теперь заметил надпись, нанесенную серебряной краской на борту: “Р-01”.

У них получилось. Рысеву удалось построить действующий дисколет. Не лабораторный образец, не тестовую платформу, а настоящий летающий аппарат. И он стоял здесь, на берегу захолустной речки, сверкая лиловыми боками на летнем солнце.

— Откуда... — начал Артемий и прокашлялся, потому что голос сел. — Откуда вы меня нашли?

Афанасий улыбнулся шире, но глаза оставались серьезными.

— Игорь Андреевич следит за перспективными разработками в этой области. Ваши успехи не остались незамеченными. — Он кивнул в сторону разбитого дисколета. — То, что вам удалось собрать в полевых условиях из подручных материалов, достойно уважения. Игорь Андреевич хотел бы с вами познакомиться.

— Познакомиться? — тупо переспросил Артемий.

— Пригласить вас в свою резиденцию, — уточнил Харитон. Голос у него был низкий, спокойный, располагающий к доверию. — На тропическом острове. Обсудить ваши работы. Возможно, предложить сотрудничество.

Студент моргнул. Тропический остров. Резиденция. Сотрудничество с самим Рысевым. Это звучало как сюжет дешевого приключенческого романа, который продают на вокзалах в мягких обложках. Но лиловый дисколет никуда не исчезал, и трава под ногами Афанасия была примята самым реальным образом.

— Мне нужно... — Артемий оглянулся на разбитую конструкцию. — Мои вещи...

— Мы всё заберем, — заверил Афанасий. — Ваши записи, оборудование. Дадим адрес, куда доставить. А сейчас — время не ждет.

Арсений снова посмотрел на дисколет. Сердце колотилось где-то в горле, смешивая адреналин только что пережитого крушения с новым, еще более мощным всплеском. Рысев. Он увидит Рысева. Он поговорит с Рысевым.

— Мне нужно предупредить родителей, — сказал он, нащупывая в кармане джинсов телефон. — Чтобы не волновались.

— Разумно, — кивнул Харитон.

Звонок матери был коротким. Артемий объяснил, что получил приглашение на научную стажировку, что все хорошо, что он скоро вернется. Мать, привыкшая к его внезапным отъездам и странным знакомствам, поворчала, но отпустила.

Через пятнадцать минут он уже сидел в пассажирском кресле лилового дисколета, пристегнутый ремнями, и чувствовал себя героем фантастического фильма, которого по ошибке запустили в реальность.

Внутри машина оказалась просторнее, чем можно было предположить снаружи. Кроме кабины пилотов, где разместились два кресла с обилием кнопок и экранов, в корпусе обнаружились две небольшие каюты с лежаками и кают-компания с крошечным камбузом. Арсений успел заметить микроволновку, холодильник и кофемашину, пока Афанасий вел его к месту.

— Устраивайтесь, — сказал Харитон, занимая кресло второго пилота. — Полет долгий. Порядка десяти часов.

— Десять часов? — Артемий попытался прикинуть расстояния. — Мы летим за границу?

Афанасий, который занял место командира, усмехнулся.

— Скажем так, очень далеко. Наш остров находится в Тихом океане. Но вы не волнуйтесь, в каюте есть спальное место, если захотите отдохнуть.

Дисколет поднялся в воздух с той же плавной бесшумностью, с какой приземлялся. Артемий, глядя в иллюминатор, видел, как уменьшается внизу речка, забор, который он едва не протаранил, дачный поселок, лес, дороги. Потом все это превратилось в макет, потом в карту, потом скрылось за облаками.

Он летел на настоящем дисколете. Настоящем.

Чувство было настолько сильным, что первые два часа Артемий просто сидел, прилипнув к иллюминатору, и смотрел, как внизу сменяют друг друга ландшафты. Леса, поля, города, реки, снова леса. Потом потянулась бесконечная серая гладь — море.

Он задремал, наверное, на третьем часу. Усталость последних дней навалилась разом, и он провалился в небытие, не успев даже дойти до каюты.

Разбудил его резкий толчок.

Дисколет тряхнуло так, что Артемий едва не вылетел из кресла. В кабине замигали красные лампы, запищал сигнал тревоги. Голос Афанасия, спокойный, но напряженный, произнес:

— Потеря мощности в третьем модуле. Харитон, проверь параметры.

— Уже, — отозвался Харитон. Пальцы его летали над сенсорной панелью. — Перегрузка по контуру охлаждения. Температура выше критической.

Дисколет накренился. Артемий вцепился в подлокотники. Иллюминатор показывал только воду — бескрайнюю, темнеющую к горизонту.

— Снижаемся, — сказал Афанасий. — Будем садиться на воду.

— На воду? — переспросил студент. — А плавучесть?

— Дисколет держится на поверхности, — ответил Харитон, не отрываясь от приборов. — Но недолго, если не устраним неисправность.

Машина медленно теряла высоту. Красные лампы мигали чаще. Артемий почувствовал, как где-то в глубине его естества, в той самой части, которая три года физического факультета превратила в рефлекс, щелкнул тумблер.

— Можно посмотреть? — спросил он, отстегивая ремни.

— Что? — Афанасий обернулся.

— Машинное отделение. Я хочу посмотреть, что случилось.

— Вы студент третьего курса, — сухо заметил Харитон. — Это сложная система.

— Я собрал свой дисколет из запчастей на даче, — ответил юноша спокойно. — И он летал. Два метра над землей.

Харитон и Афанасий переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Артемий не смог прочитать — может быть, сомнение, может быть, оценка, может быть, что-то еще.

— Технический люк за камбузом, — сказал Афанасий. — У вас пятнадцать минут, потом мы будем вынуждены садиться в любом случае.

Артемий не ждал больше ни секунды. Он вылетел из кабины, пробежал через кают-компанию, нашел люк, который был едва заметен в отделке переборки. Крышка открылась нажатием — внутри пульсировали синим репульсорные модули, гудели преобразователи, мерцали огоньки контроллеров.

Он нашел неисправность через четыре минуты.

Третий модуль — крайний правый, если смотреть от кормы. Контур охлаждения был забит — какая-то крошечная соринка, возможно, остаток монтажной пены, перекрыла капилляр. Температура поднялась, сопротивление упало, контроллер ушел в защиту. Простая, дурацкая, человеческая небрежность сборки.

Артемий огляделся в поисках инструмента, нашел в ящике под люком набор отверток и тонкий пинцет. Соринка вышла с третьей попытки — пальцы дрожали, но не от страха, а от сосредоточенности. Он продул канал, проверил соединения, перезагрузил контроллер кнопкой на корпусе.

Синий свет загорелся ровно.

— Есть! — крикнул он, выныривая из люка.

Дисколет выровнялся. Красные лампы погасли. Сигнал тревоги умолк. В кабине Харитон что-то сказал Афанасию, и тот кивнул, не оборачиваясь.

Артемий вернулся в кресло, чувствуя, как колотится сердце. На этот раз — от гордости. Он только что починил дисколет Игоря Рысева. Студент третьего курса. В полете. С помощью пинцета.

— Неплохо, — сказал Харитон, когда юноша снова пристегнулся. В его голосе, кажется, проскользнула улыбка. — Неплохо для дачного умельца.

Остаток полета прошел без происшествий. Артемий наконец-то добрался до каюты и провалился в сон, тяжелый, без сновидений, какой бывает только после полного физического и эмоционального истощения.

Разбудил его Харитон, тронув за плечо.

— Просыпайтесь. Прилетели.

Артемий сел, растирая лицо. За иллюминатором каюты было светло — слишком светло для того времени суток, которое должно было сейчас быть на даче Артемия. Солнце стояло невысоко, утреннее, золотистое, и в его лучах открывалась картина, от которой у Артемия перехватило дыхание.

Внизу, в бирюзовой воде океана, лежал остров.

Он был вулканическим — это видно сразу по черным скалам, поднимающимся из воды, и пологому конусу горы в центре. Но самое удивительное было не в этом. Остров окружала стена — естественная, из острых, как клыки, скал, торчащих из воды в несколько рядов. Между ними не было ни единого прохода, ни щели, куда могла бы войти даже маленькая лодка.

— Скалы вулканического происхождения, — пояснил Харитон, заметив его взгляд. — Острее бритвы и тверже стали. Попасть на остров можно только по воздуху.

— Или на дисколете, — добавил Афанасий из кабины.

Артемий перевел взгляд в центр острова. Там, у подножия вулканического конуса, на ровной площадке, возвышалось строение, которое он сначала принял за геологическое образование. Но чем ближе они подлетали, тем яснее становилось, что это дело рук человеческих — и рук гениальных.

Купол. Фиолетовый купол в форме сплюснутого сфероида, диаметром метров шестьдесят. Он переливался на солнце, словно был покрыт жидким металлом. По всей поверхности купола, от основания до вершины, проходила семицветная радуга — не нарисованная, нет, словно вплавленная в материал, мерцающая и перетекающая. А выше, на самой макушке, были изображены звезды и тонкий серп полумесяца.

— Добро пожаловать во Дворец семи цветов, — торжественно произнес Харитон.

Дисколет плавно опустился на посадочную площадку рядом с куполом. Артемий, выходя, чувствовал под ногами твердую, ровную поверхность — искусственное покрытие, в которое были вмонтированы какие-то светящиеся элементы. Утро здесь было ранним, солнце только-только поднялось над океаном, и длинные тени тянулись от скал, от купола, от их дисколета.

Афанасий и Харитон сопроводили его к входу. Дверь была огромной — метра три высотой, не меньше, и толщиной, как показалось Артемию, с дверь банковского хранилища. Металл, темно-фиолетовый, с матовой поверхностью. И никакой ручки. Никакой видимой панели управления.

Харитон достал телефон, коротко с кем-то переговорил, и дверь открылась. Бесшумно. Плавно. Без единого скрипа или щелчка.

Внутри Артемий сделал несколько шагов и остановился, пораженный.

Первое, что бросилось в глаза — интерьер. Он был оформлен в стиле модерн: плавные линии, изогнутые формы, витражные вставки, металл и стекло. Но повсюду, органично вплетенные в эту эстетику начала двадцатого века, виднелись сверхсовременные устройства. Сенсорные панели на стенах, голографические проекторы в углах, какие-то датчики, вмонтированные в лепнину. Время здесь смешалось, превратившись в причудливый гибрид прошлого и будущего.

Второе, что поразило юношу — лифт.

Он стоял в центре просторного холла, и сначала ничем не отличался от обычного. Прозрачные двери, кнопки этажей. Но когда Артемий подошел ближе, он увидел, что лифтовая шахта — это не вертикальный колодец, а сложная система направляющих, уходящих в разные стороны.

— Этот дом имеет семь этажей, — пояснил Афанасий, заметив его недоумение. — Каждый последующий этаж немного меньше по площади, чем предыдущий. Лифт перемещается не только вверх-вниз, но и по кругу, внутри каждого этажа.

— Он ездит по всему дому? — уточнил Артемий.

— По всему. Вы можете попасть в любую комнату на любом этаже, не выходя из кабины. — В голосе Афанасия слышалась гордость. — Игорь Андреевич ценит комфорт и эстетику.

Они вошли в лифт. Кабина была просторной, с мягкими диванами по бокам и прозрачными стенами. Когда лифт пришел в движение, студент понял, что не ошибся — они двигались не только вверх, но и в сторону, плавно огибая периметр дома.

Но больше всего его поразила архитектура.

Внутри дворца не было ни одной ровной стены и ни одного прямого угла. Все коридоры изгибались дугами или закручивались спиралями. Комнаты, мимо которых они проходили, были круглыми или овальными. Даже двери имели форму эллипса. Артемий, который привык к прямоугольной геометрии человеческого жилья, чувствовал себя так, словно попал внутрь огромного живого организма.

Они шли по коридорам долго — Афанасий и Харитон двигались уверенно, явно зная маршрут, а Артемий плелся за ними, пытаясь запомнить дорогу. Через пять минут он уже окончательно потерял ориентацию. Коридоры изгибались, пересекались, уходили вверх и вниз пандусами. Если бы его оставили здесь одного, он, наверное, блуждал бы до вечера.

Наконец они остановились перед дверью, которая ничем не отличалась от других — такой же эллипс, такие же плавные линии.

— Прошу, — сказал Харитон, и дверь открылась.

Они вошли в небольшую столовую.

Стол был круглым, из темного дерева, накрыт на несколько персон. За ним сидели трое.

Игорь Андреевич Рысев — Артемий узнал его мгновенно, хотя раньше видел только на фотографиях в научных журналах. Тучный мужчина, но удивительно моложавый для своих сорока пяти — гладкая кожа, живые глаза, энергичные жесты. На нем был фиолетовый костюм, безупречно сидящий, с шелковым платком в нагрудном кармане. Он что-то оживленно рассказывал, но когда вошел Арсений, замолчал и поднял голову.

Рядом с ним, по правую руку, сидела девушка-подросток. Лет шестнадцати, не больше. В бело-розовой матроске, с короткими розовыми волосами, такими яркими, что казалось, они светятся. Пирсинг в нижней губе, круглые очки в тонкой оправе и — Арсений чуть не моргнул, решив, что ему показалось — татуировка в виде клубники на левой щеке. Она смотрела в телефон, водя по экрану пальцем с нарощенным ногтем, и даже не подняла головы. Ее Афанасий представил как Ефросинью, племянницу Рысева

По левую руку от Рысева сидела женщина. Высокая, стройная, с синими волосами, собранными в низкий хвост, который спускался до лопаток. Синее платье, синие серьги, синий ободок на голове. Агриппина — так, кажется, представил ее Харитон шепотом, пока Арсений осматривался. Невеста Рысева, если он правильно запомнил.

И еще один человек стоял у стены — высокий брюнет в очках, с блокнотом в руках. Секретарь, понял Арсений. Его представили как Варфоломей.

Рысев поднялся из-за стола, и Артемий отметил, что, несмотря на полноту, двигается инженер легко и плавно, как человек, привыкший к тому, что пространство вокруг него подчиняется его воле.

— Артемий Ивочкин! — голос у Рысева оказался неожиданно высоким для такого крупного мужчины, но с хорошей постановкой, привыкший выступать перед аудиториями. — Наконец-то! Афанасий, Харитон, спасибо, вы справились блестяще. — Он подошел к Артемию и протянул руку. — Очень рад познакомиться. Очень!

Артемий пожал протянутую руку. Ладонь у Рысева была теплой, сухой, рукопожатие крепким, но не давящим.

— Игорь Андреевич, — выдавил он. — Я... это большая честь.

— Честь, честь, — Рысев махнул рукой, словно отгоняя излишнюю торжественность. — Садитесь, садитесь. Вы, наверное, голодны с дороги. Афанасий нам рассказывал о вашем подвиге в небе. Починить репульсор в полете — это уровень.

Он указал на свободное место за столом. Артемий сел, чувствуя на себе взгляды. Агриппина смотрела с вежливым любопытством, Варфоломей — с настороженностью, а девушка в матроске — Ефросиния, племянница, вспомнил Арсений — даже не подняла глаз от телефона. Но в том, как она сжала губы, чувствовалось раздражение.

Не успел юноша устроиться на стуле, как перед ним из столешницы бесшумно поднялся поднос. Артемий вздрогнул от неожиданности. На подносе стояла тарелка с идеально приготовленной яичницей с беконом и томатами, круассан, источающий масляный аромат, и чашка черного кофе.

— Встроенные сервировочные механизмы, — пояснил Рысев, заметив его реакцию. — Пустяк, но приятно.

Арсений попробовал яичницу и едва не застонал от удовольствия. Он не ел нормально уже сутки, а до этого неделю питался дошираком и бутербродами. Яичница оказалась невероятно вкусной — нежной, пряной, с идеально поджаренным беконом и сладкими томатами.

— Афанасий передал мне детали, — заговорил Рысев, пока юноша ел. — Вы не просто нашли неисправность, вы ее устранили. В нестабильных условиях, с минимальными инструментами. За пятнадцать минут. Это впечатляет.

— Я просто... — Артемий прожевал и проглотил, чувствуя, что краснеет. — Схема была знакомая. Я сам такой же собирал.

— Именно, именно! — Рысев почти подпрыгнул на стуле от воодушевления. — Вы собрали работающий репульсор из того, что нашли на даче! Это не просто талант, Артемий. Это искра. Та самая искра, которая отличает настоящего инженера от дипломированного ремесленника.

Агриппина улыбнулась, отпивая из своей чашки. Улыбка у нее была красивой, но какой-то слишком правильной, словно отрепетированной.

— Игорь так много о вас рассказывал, — сказала она. Голос мягкий, вкрадчивый. — Я думала, он преувеличивает, но, кажется, он сдержался.

— Спасибо, — пробормотал Артемий, чувствуя, что комплименты сыплются на него со всех сторон, и это начинает его смущать.

Ефросиния не произнесла ни слова. Она продолжала смотреть в телефон, но Артемий заметил, как она бросила на него быстрый взгляд поверх очков — взгляд колючий, оценивающий, и сразу же отвела глаза.

Варфоломей, стоявший у стены, тоже молчал. Он что-то записывал в блокнот, время от времени поглядывая на гостя с выражением, которое трудно было назвать дружелюбным.

Завтрак закончился быстро. Рысев отодвинул тарелку, промокнул губы салфеткой и поднялся.

— А теперь, Артемий, — сказал он, — я хотел бы показать вам кое-что. В приватной обстановке. — Он повернулся к остальным: — Вы меня извините.

Агриппина кивнула с той же отрепетированной улыбкой. Ефросиния даже не подняла головы. Варфоломей закрыл блокнот и вышел вслед за ними.

Кабинет Рысева оказался в соседней комнате. Или не в соседней — Артемий уже перестал ориентироваться в изогнутых коридорах. Это была круглая комната метров двадцати в диаметре, с панорамными окнами, выходящими на океан. Посередине стоял огромный стол из темного стекла, на котором лежали чертежи, схемы, какие-то детали. Стены занимали книжные шкафы и голографические экраны.

— Садитесь, — Рысев указал на кресло у стола. Варфоломей остался у двери, скрестив руки на груди.

Студент сел, чувствуя, как напряглись плечи. Разговор с глазу на глаз с человеком, которого он боготворил, оказался сложнее, чем он думал.

— Артемий, — Рысев сел напротив, подался вперед, положив руки на стол. — Я сейчас попрошу вас об одной вещи. Это важно. Прежде чем я покажу вам то, что хочу показать, вы должны дать слово, что все, что вы увидите в этом доме, останется между нами. Абсолютная конфиденциальность. Вы понимаете?

Юноша кивнул. В горле пересохло.

— Слово, — сказал он. — Я никому не расскажу.

Рысев посмотрел на него внимательно, изучающе. Потом улыбнулся — широко, искренне, и эта улыбка смыла с его лица всю официальность, сделав его похожим на того самого профессора с фотографий в научных журналах, который смотрел на мир с живым, неугасимым интересом.

— Хорошо. Я верю вам. — Он коснулся сенсорной панели на столе, и в воздухе над столешницей развернулась голограмма.

Артемий увидел чертеж.

Это был репульсор. Но не тот, который он собирал на даче, и не те, что он видел в открытых источниках. Эта схема была... совершеннее. Он не мог подобрать другого слова. Каждая линия, каждый узел, каждая связь были выверены с математической точностью, но в этой точности чувствовалась не холодная расчетливость, а художественный вкус.

— Это моя последняя разработка, — сказал Рысев. — Репульсор третьего поколения. Теоретически он способен поднимать нагрузку в десять раз больше при том же энергопотреблении, что и предыдущие модели. Практически... — он развел руками, — я все еще работаю над некоторыми деталями.

Артемий смотрел на голограмму, не в силах отвести взгляд. Пальцы сами собой начали двигаться, словно он уже мысленно разбирал схему, проверял узлы, искал слабые места.

— Вы можете сравнить? — спросил Рысев. — С тем, что собрали вы? Я бы хотел услышать ваше мнение.

Юноша поднял глаза. В голосе Рысева не было снисходительности — было искреннее, настоящее любопытство. Он действительно хотел услышать мнение студента третьего курса.

— Можно? — спросил Артемий, кивнув на голограмму.

— Пожалуйста.

Артемий встал, подошел к голограмме, обошел ее кругом. Схема была трехмерной, он мог заглянуть внутрь каждого узла, проследить каждую связь. Он сравнивал ее со своей, той, что была начерчена в блокноте, который остался на даче.

— Они очень похожи, — сказал он наконец. — Базовая архитектура... у нас одинаковая. Я использовал ту же конфигурацию катушек и ту же схему фазовой синхронизации.

— Я знаю, — кивнул Рысев. — Я видел ваши записи. Афанасий сделал копию блокнота, пока вы спали. Надеюсь, вы не против?

Артемий моргнул. Внутри кольнуло чувство собственнической ревности, но он тут же подавил его. Рысев. Это Рысев. Если кто и имел право смотреть его записи, то только этот человек.

— Нет, — сказал он. — Не против.

— Так в чем отличия? — Рысев подался вперед.

Артемий задумался. Он обошел голограмму еще раз, мысленно накладывая свою схему поверх рысевской.

— Два отличия, — сказал он. — Первое — контур обратной связи. У вас он завязан на третий каскад, у меня — на пятый. Это дает более стабильную работу на низких мощностях, но на высоких...

— На высоких возникает резонанс, — закончил Рысев. — Да, я знаю. Мы тестировали. Что второе?

— Стабилизаторы, — Юноша указал на узел в основании репульсора. — У вас они расположены последовательно. У меня — параллельно. Это снижает общую мощность, но повышает надежность. Если один выходит из строя, остальные продолжают работать.

Рысев молчал. Потом он медленно откинулся на спинку кресла, и на его лице расцвела улыбка — такая яркая, что Артемий вдруг понял, почему этого человека любили студенты и ненавидели чиновники от науки.

— Параллельные стабилизаторы, — повторил он. — Гениально. Просто гениально. Я ломал голову над этой проблемой полгода, перебирал варианты, и все время искал сложные решения. А вы просто взяли и сделали параллельно. — Он засмеялся — раскатисто, счастливо. — Фантазия, Артемий! Юный ум, не зашоренный академическими догмами. Вот что двигает прогресс. Вот что мне нужно.

Он встал, прошелся по кабинету, потом резко обернулся.

— Задержитесь, — сказал он. — На три дня. У меня через три дня званый вечер. Я собираюсь показать одно изобретение — последнее, самое важное. То, что изменит мир. Я хочу, чтобы вы были там.

Артемий открыл рот, чтобы ответить, но Рысев поднял руку.

— Я понимаю, это неожиданно. Но вы приехали, вы уже здесь. Осмотритесь, отдохните, наберитесь сил. А после вечера я лично отвезу вас домой. Согласны?

Юноша посмотрел на голограмму, все еще висящую в воздухе, на Рысева — живого, воодушевленного, гениального, на Варфоломея у двери, который смотрел на него с непроницаемым выражением.

— Согласен, — сказал Артемий.

Рысев хлопнул в ладоши.

— Отлично! Варфоломей, проводите Артемия в гостевую комнату. Пусть отдохнет с дороги.

Варфоломей кивнул и открыл дверь. Артемий вышел следом, чувствуя, как голова идет кругом от всего, что произошло за последние сутки. Крушение. Дисколет Рысева. Полет. Починка. Дворец. Завтрак. Чертежи. Приглашение остаться.

Он шел за Варфоломеем по изогнутым коридорам, пытаясь запомнить дорогу, но уже через минуту понял, что безнадежно заблудился в этом мире без прямых углов. Варфоломей не оборачивался, не произносил ни слова.

И только когда они остановились перед дверью в гостевую комнату, секретарь повернулся и посмотрел на Артемия в упор. В его глазах за стеклами очков было что-то тяжелое, предостерегающее.

— Комната ваша, — сказал он сухо. — Ужин в семь. Не опаздывайте.

Он развернулся и ушел, оставив Арсения одного.

Артемий вошел в комнату — круглую, с панорамным окном, выходящим на океан и на фиолетовый купол, по которому все еще переливалась семицветная радуга. Он подошел к окну, уперся лбом в прохладное стекло.

Три дня. Он останется здесь на три дня. Увидит изобретение, которое изменит мир. Встретится с теми, кто его окружает — с красивой Агриппиной, с колючей Ефросинией, с молчаливым Варфоломеем.

Что-то во всем этом было не так. Артемий не мог объяснить, что именно, каким-то шестым чувством, доставшимся от предков, которые выживали в лесах, улавливая опасность там, где рассудок не видел ничего, кроме спокойной глади. Слишком идеально все складывалось. Слишком вовремя появился лиловый дисколет. Слишком быстро его пригласили. Слишком... правильно.

Он отогнал эту мысль. Он в доме у Рысева. У гения, которого сам выбрал своим кумиром. Нечего искать черные тени там, где их нет.

Несмотря что по местному времени было еще утро, и солнце совсем невысоко висело над горизонтом, часы на руках студента показывали 22:15,

Арсений отошел от окна, рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на временную смерть.

А над океаном, над скалистыми клыками, над фиолетовым куполом с радугой, восходящее солнце разливало багровый свет, который делал воду похожей на кровь, а остров — на затерянный мир, где законы, по которым живут люди, давно заменили на другие, более древние и жестокие.

Артемий не мог этого знать. Он спал.

А на острове, во Дворце семи цветов, только начинался новый день.