Селектия

…Взять хотя бы наш класс — ведь он тоже далеко не идеален.

Есть те, кто обижает, и те, кого обижают. И всё лишь потому, что те, кто сильнее — слишком глупые, а те, кто умнее — слишком слабые…

Слова, которые произнёс мальчик у доски, едва удерживая в руках кипу бумаг и лихорадочно перелистывая страницы в поисках нужных абзацев, привлекли внимание всего кабинета средней общеобразовательной школы №3 города Солодники.

Солодники стояли глубоко в уральской глуши. Люди здесь никогда не славились умом — да и не было особой нужды. Город жил за счёт мануфактуры: десятки фабрик и цехов давали работу, а до ближайшего крупного города было больше полудня пути.

Предприятия начинали готовить себе кадры почти с детства. Рекрутеры приходили в школы, устраивали «развлекательные» акции, раздавали детям каски, фонарики, проводили экскурсии, разрешая смотреть станки и нажимать кнопки кранов. Казалось бы — мелочь. Но если повторять это из года в год, усложняя конкурсы и награждая победителей, результат становился предсказуемым.

К моменту, когда дети достигали возраста выбора профессии, думать им уже было не о чем: всё решили за них ещё лет в семь, когда «крутой дядя» в яркой каске дал им фонарик и позволил постучать по железу.

Рекрутеры предприятий прекрасно справлялись со своей работой. Может они сами и не знали, но за них самих тоже кто-то когда-то сделал выбор.

Но именно здесь, в Солодниках, в 1995 году, мальчик по имени Лёва Лебедев, всего девяти лет от роду, внезапно пошёл против навязанного будущего. Несмотря на возраст, он уже знал, зачем, как ему казалось, родился.

И, что важнее, кого он не хочет видеть рядом.

— …Именно поэтому моя главная мечта — создать идеальный мир, где не будет пьяниц, бездельников, хулиганов и прочих недостойных этой жизни людей! — закончил Лёва твёрдо и не запинаясь.

Класс разделился: одни хлопали, другие хохотали. Большая надпись мелом на доске — «Моя мечта» — напоминала о теме урока.

Но классная руководительница Наталья Васильевна, стоявшая с открытым ртом уже почти минуту, и в страшном сне не могла представить, что ребёнок способен высказать подобное.

Лёва, довольный несколькими похвалами, обернулся к учительнице как раз в тот момент, когда её ошарашенная гримасса начала превращаться в лицо, полное злобы. Он знал это лицо до каждой морщины: сейчас будет громко.

И так и было. Пронзительный крик Натальи Васильевны прервал аплодисменты и смех. Встав, довольно плотная женщина лет шестидесяти пяти схватила Лёву за ухо и потащила к двери.

Класс моментально притих — никто не осмелился произнести ни слова. Лёва зажмурил глаза от боли, держась за её руку и умоляя отпустить.

Швырнув ребёнка за порог, она посмотрела на него сверху вниз. С этого ракурса она чертовски напоминала свинью, большую, раскромленую на убой, кучей мерзкопахнущего комбикорма — особенно сейчас, когда её ноздри раздувались от ярости. Эта мысль даже на секунду его развеселила, пока «Свинина Васильевна», так он успел окрестить её в голове, не наклонилась к нему.

— Ты маленький нацист. Я устала с тобой бороться. Вечно ты ведёшь себя, не как нормальные дети. Больше срывать уроки я тебе не позволю. Передай Марине Сергеевне, и пошёл вон!

Дверь захлопнулась. Старая, с облезшей кое-где синей краской и цифрой «3», которая чуть сдвинулась от хлопка. Дверь смотрела на Леву, казалось, чуть менее, конечно, чем учительница, но все равно осуждающе. Изнутри донёсся визг Натальи Васильевны, которая поливала его последними словами и уговаривала детей не обращать внимания на «идиотские выходки».

Лёва так и остался сидеть на полу до самого звонка, пока школьники не начали выходить из классов и косо поглядывать на него. Он даже звонка не заметил, полностью погрузившись в собственные мысли.

Его не волновало, что он сделал «не так». Он думал об одном:

Что такое нацист? И почему его назвали именно так?

В будущем он и не вспомнит, как именно все началось, что именно ненавистная учительница, подтолкнула его стать тем, кем он станет.

По дороге домой, юный Лев, вспомнил, что в одном из военных фильмов, которые показывают по телевизору вечером пятницы, упоминали нацистов. Но ждать до вечера пятницы было слишком долго, а значит, надо искать самому.

В тот же вечер Лёва, никогда прежде не интересовавшийся военной литературой, полез на старый шкаф, где пылилась дедова библиотека. Десятки книг о войне 1939—1945 годов лежали там столько, сколько он себя помнил. Мама всегда грозилась сдать их на макулатуру, но память об отце каждый раз останавливала её.

Лева аккуратно встал на слегка шатавшийся табурет и скинул на пол все заинтересовавшие его книги. Там же, на полу, он и начал их по одной пролистывать.

Он точно так же сидел несколько часов назад, перед дверью класса, только теперь возле себя имел горку пожелтевших страниц.

Следующие четыре часа он без перерыва листал и вчитывался в сложные для его восприятия тексты. Понятного было мало: названия военной техники и воинские звания казались Льву чем-то тёмным, далёким и малопривлекательным, как и подвиги Красной армии, которым была посвящена большая часть книг. Однако в одной из хроник тех лет, в явно дешёвом издании с мягкой выцветшей обложкой, он наконец нашёл противоречия и объяснения.

В книге под названием «Как всё было на самом деле» за авторством кандидата исторических наук А. Г. Курагина Красная армия была показана не как абсолютный герой. Курагин не отрицал подвигов советских солдат и, без доли сомнения, поддерживал именно их. Но одновременно в его строчках сквозило и недовольство всеобщим героем. Как он писал (и именно эту фразу Лев запомнил надолго): «Однозначно хороших и плохих не было. Это в первую очередь была война идеологий, а идеология, по моему мнению, является — я не побоюсь этих слов — почти полной копией религии. Разумеется, наша история насчитывает не один десяток религиозных войн. Но в современном обществе, где большую часть земного шара занимают многонациональные страны, войны на почве религии или, как я уже отметил выше, идеологии — полнейшая чушь, сравнимая со спором больных неизлечимыми заболеваниями о том, кто скончается раньше. Победителей здесь нет и быть не может. Поэтому эта ужасная и совершенно бессмысленная война привела к тому, что проиграли все без исключения».

— Значит, все, кто воюет, — плохие? Но почему тогда все говорят, что плохие только нацисты? Я ведь совсем не похож на нациста, я ведь не плохой.. — размышление вслух прервал звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине.

Лев с удивлением и страхом посмотрел на часы, весевшие общей комнате, она же была по совместительству и детской, одни часы на весь дом, купленные ещё в Союзе. Они представляли собой кошачью мордочку, пара усов которой указывала на часы и минуты. Действительно, короткий ус был как раз между двумя ушами, а значит, уже полночь.

—Что же делать?.. — снова произнёс Лева свои мысли вслух.

Первым делом было решено выключить свет. Щёлкнув жёлтый выключатель с черным тумблером — свет погас, и в тот же момент входная дверь с грохотом ударилась о стену.

Лева пытался как можно быстрее убрать разбросанные книги куда-нибудь, куда угодно, лишь бы мама не увидела. Но в темноте это было куда тяжелее.

Два тяжёлых шага прозвучали в прихожей. Лёгкий хлопок по стене, ещё один, и лишь с третьей попытки свет в коридоре зажёгся. Молния на сапогах медленно расстегнулась, а затем они лёгким движением полетели на обувницу.

— Левочка, ты спишь? — голос матери, полный не нежности и заботы, а чего-то неизвестного, вызывал у Лёвы волну переживания. Он знал, мама предупреждала, что задержится, что у них праздник на работе. Но она же обещала, что не будет пить. Не будет такой, как в прошлый раз.

Лева, сбросав все книги под кровать и не переодеваясь в свою любимую пижаму, нырнул в постель. Тёплое ватное одеяло, с вышитыми на пододеяльнике звездами, сейчас не внушало защиты, мама сегодня была, страшнее любых монстров, от которых он прятался тут раньше.

Тем временем, тень матери уже приближалась к комнате.

Всё, что оставалось маленькому мальчику в этот момент, закрыть глаза, притвориться спящим и надеяться, что ему и правда удастся уснуть. Иначе спать он сегодня вряд ли будет.

Дверь в комнату приоткрылась. В проёме застыло красноё от мороза и перекошенное от алкоголя лицо Марины Сергеевны Токаревой. Из-за плеч свисали тонкие чёрные волосы, а из полуоткрытого рта виднелись жёлтые зубы.

—Спишь, значит, ублюдок. А я для тебя даже кусочек торта принесла, думала, хоть попьёшь чая с матерью, — с трудом, растягивая слова, произнесло чудовище в мамином облике.

Дверь распахнулась сильнее, и кусок «Наполеона» полетел прямо в стену напротив.

Дрожа, сжав кулачки и сдерживая слёзы, Лёва ждал. Ждал, что следующей мишенью для торта станет он. Но мать ушла в свою спальню, так и оставив дверь открытой.