Селезень романтик

На птичьем дворе у семьи Асмаловских, как всегда царил, чёткий, понятный порядок. Куры несли яйца, гуси охраняли территорию, индюки важничали. И были утки — белые, упитанные, крякающие исключительно по поводу корма или ненайденной (или найденной) лужи. Их селезень, крупный, с изумрудной головой и весьма ленивым нравом, полностью разделял эту философию: есть, плавать, спать. Пока однажды весной не случилось непоправимое.

На лесной пруд, что виднелся за огородом, прилетела стайка диких крякв. Селезень Асмаловских, которого хозяйка Маша звала Филимоном, замер на берегу своей домашней лужицы, заворожённый. Уставшие дикари, едва опустились на воду, сразу принялись озираться. Вечно обеспокоенные, они искали минуты, чтобы подкрепиться. Он же видел другое. Видел, как они, сдержанно окрашенные в практичные, камуфляжные тона, взлетали одним шумным взмахом. Как ловко ныряли, исчезая в глубине, а не просто переваливались с боку на бок. Слышал их кряканье, не громкое и требовательное, а тихое и переливчатое, полное лесных тайн.

В утиной душе селезня, до сих пор занятой лишь зерном и тиной, случился переворот. Он понял: его белые, неуклюжие подруги — скучные мещанки. А там, на пруду, — настоящая жизнь. Свобода, романтика, дикая грация.

И Филимон совершил побег. Не в лес, конечно — он был слишком тяжёл для долгих перелётов. Селезень просто перебрался через низкий забор и дошёл до пруда. Там он, пыхтя и важничая, попытался влиться в стаю. Дикие селезни, стремительные и злые, быстро объяснили ему, что он здесь чужой. Но была одна утка… Не самая яркая, но с очень внимательным, умным взглядом. Птица не отогнала его. Она молча наблюдала, как этот переливающийся зелёно-белый увалень пытается охотиться за стрекозами и безуспешно нырять за рыбёшкой.

А Филимон влюбился. Вот же! Он решил, что покорил дикую красавицу своей непохожестью, своей блестящей, домашней статью. Он стал ходить за ней по пятам, растопыривая крылья и издавая самые пафосные, на свой лад, звуки. Старый егерь смотрел на это, как на представление. Утка, которую впоследствии Асмаловский прозвал Дикаркой, терпела его селезня. Вечерами Асмаловский исправно насыпал зерно. Только для Филимона, конечно, перепадало и ей. А через пару недель утка просто пошла за ним обратно — через огород, мимо изумлённых гусей, прямо на птичий двор. И Филимон ликовал! Он привёл в свой дом дикую принцессу!

Но у Дикарки был свой, железный план. Утка, исследуя окрестности, быстро поняла: тут есть регулярная еда. Зерно, варёные овощи, никакой нужды часами выискивать ряску под водой. И есть безопасность — никаких лис, ястребов и браконьеров. Она не «пришла к нему». Она банально пришла к кормушке. И, как создание практичное, тут же застолбила право на нее, выбрав в качестве пропуска этого глуповатого, но статусного домашнего селезня.

Филимон этого не понимал. Он был на седьмом небе. Селезень водил свою избранницу по двору, показывая «владения». Дикарка вежливо крякала, но её глаза уже высчитывали, где самое безопасное и тёплое место для гнезда.

Через некоторое время утка исчезла. Асмаловский уже считал дни. Филимон беспокойно метался, думая, что она улетела обратно в лес. Но нет — утка просто нашла идеальное место в старом ящике под навесом и отложила там десяток яиц. Когда Филимон, наконец, обнаружил её, она уже сидела на кладке, смотря на него взглядом, полным такого спокойного решительного смысла, что он отступил.

Филимон стал приносить избраннице еду, охранять подступы к ящику, важничая перед курами. Селезень видел в этом высший акт романтической преданности. Для Дикарки это было просто логичным обеспечением «производственного процесса».

Асмаловский ждал.

Вывелись утята. Прекрасные, пёстрые, дикие на вид. Филимон распушился от гордости. «Вот они, наши дети! Наполовину вольные, наполовину — прекрасные, как я!» — мог бы он подумать, умей он мыслить словами.

Спустя время Дикарка вывела выводок к пруду. Утка учила их всему, что умела сама: как прятаться в камышах, как ловить насекомых, как чутко замирать при любом шорохе. Филимон пытался участвовать, но чаще только мешал, привлекая внимание своим белым оперением.

Утята росли крепкими, осторожными, настоящими дикарями. И когда пришла осень и с севера потянули стаи сородичей, они без колебаний поднялись в небо. Все до одного. Ни один не оглянулся на важного селезня, оставшегося на земле.

Филимон был потрясён. Его романтическая мечта о вольной семье рухнула. Дикарка же наблюдала за улетающими детьми без видимой печали. Она сделала то, для чего была рождена — дала им жизнь и научила выживать. А потом… спокойно вернулась на птичий двор. К теплу, безопасности и полной кормушке.

Вскоре после этого приехали местные охотники, друзья Асмаловского. Увидев крепких, почти диких уток (потомков Филимона и Дикарки, которые вернулись на ночь), охотники попросили пару на подсад. Дикарка, наблюдая, как уже люди уводят её взрослых детей, лишь покосилась на это и продолжила клевать зерно. Прагматизм до конца.

Так и остались они жить на дворе: селезень-романтик Филимон, который так и не понял, почему его возвышенные помыслы разбились о простые утиные истины, и Дикарка — бывшая дикарка, сделавшая единственно верный, с её точки зрения, выбор в пользу сытой и спокойной жизни.

Сам егерь, глядя на эту пару, как-той сказал:

— Вот она, жизненная правда. Он — романтик, мечтал о вольной любви на диком пруду. А она — реалист. Увидела, где плохо лежит зерно, и пристроилась. И теперь он ходит за ней, недоумевая, а она… ест и спит. И всё счастливы по-своему.

— Кто? — спросил, зайдя в дом фермер Пустышкин. Он ожидал лекции.

— Да наши утки. Селезень-неудачник и утка-прагматик. Классика, Василий. Классика.

Тем временем на дворе Филимон, распушив перья, как всегда пытался привлечь внимание Дикарки, исполняя нечто среднее между брачным танцем и просьбой покормить. Дикарка, достав из лужицы клювом какого-то жучка, проглотила его и, равнодушно крякнув, пошла к сараю — спать. Её романтика закончилась в тот момент, когда она поняла, где можно перезимовать без лишних хлопот. И это было, возможно, самое умное решение в её утиной жизни.