Селио Хемео: Сказка о наказании

Мир сузился до хаоса каменных грёз, где сама тьма, казалось, обретала плотность и вязкость сырого пещерного камня. Воздух, спёртый и насыщенный миазмами сырости, плесени и немытого тела, висел неподвижной пеленой, которую лишь отчаянно вздымала грузная тишина, изредка нарушаемая мерзким аккомпанементом падающих капель. Скудный свет редких ламп, чьи тусклые сферы были скорее пародией на освещение, не побеждал мрак, а лишь подчёркивал его безраздельную власть, отбрасывая на стены уродливые, пляшущие тени, которые извивались, как твари в предсмертной агонии.

В этом подземном аду, в самом сердце каменного чрева, известного как «Яма», двигалась одна-единственная фигура — воплощение отчаянной, животной воли к жизни. Это был мужчина, чей облик слился с окружающим мраком. Его одежды, когда-то чёрные, ныне представляли собой лоскуты грязи и пота, втёртые в ткань до состояния второй кожи. Рукава куртки были грубо обрублены, обнажая жилистые, исполосованные царапинами руки, напряжённые как тетивы. На голове — капюшон, низко надвинутый на лицо, скрывавший всё, кроме сжатых челюстей и лихорадочного блеска глаз, в которых читалась не мысль, а чистейший инстинкт. Штаны, залепленные глиной и известковой пылью, и истрёпанные берцы на ногах завершали портрет существа, отброшенного на дно бытия.

В его руках, сжимаемых с почти религиозной верой, был лук — грубый, самодельный, выстроганный, должно быть, из обломка тачки или нар, но в этой ситуации бывший и орудием спасения, и посохом надежды. За спиной, в потрёпанном колчане, болталось жалкое богатство — три стрелы. Три шанса. Три отсрочки неминуемой расправы.

Он не бежал — он летел, подчиняясь единому импульсу: «Прочь!». Его тело, доведённое до предела, стало инструментом побега. Ноги, будто пружины, отталкивались от неровного пола, он перескакивал через валуны, выпирающие из темноты, как надгробия его былых надежд. Каждый мускул, каждое сухожилие кричало от напряжения, но боль была лишь фоном, белым шумом, заглушаемым громом собственного сердца в ушах. Резко, почти падая, он рванул в сторону, в узкий лаз, и взгляд его, метнувшись вверх, выхватил из мрака обещание — массивные, ржавые цепи, свисающие с невидимого в потолочной тьме свода.

Без малейшей паузы, на последнем издыхании, он совершил прыжок — не вверх, а вперёд, в пустоту, вверяя свою судьбу холодному прикосновению металла. Пальцы, онемевшие и содранные в кровь, впились в звенья с силой утопающего, хватающегося за соломинку. И вот он уже не беглец, но альпинист, карабкающийся из преисподней. Звенья цепи со скрежетом уступали его весу, сыпля вниз ржавую пыль, каждый подъём давался ценой нечеловеческого усилия, но он полз вверх, к верхнему ярусу «Ямы», туда, где, быть может, его ждал не свет, но хотя бы иной, не столь густой мрак.

Это место не имело ничего общего с тюрьмой в её привычном, человеческом понимании — с решётками, надзирателями и распорядком дня. Яма была чудовищным порождением самой геологии, гигантским подземным комплексом, естественным каменным карцером, чьи масштабы уходили в непроглядную глубину. Здесь отсутствовали камеры, ровно как и охрана, ибо сама архитектура этого ада делала их бессмысленными. Единственным вратом, связующим это подземелье с миром живых, было зияющее отверстие на поверхности, устье бездны, через которое в каменное чрево периодически сбрасывали новых обречённых. Долгий полёт, завершающийся костоломным ударом о камни — вот и весь ритуал посвящения в обитатели Ямы.

Она слыла страшнейшим из наказаний не потому, что отнимала свободу, — она отнимала само человеческое естество. Бегство отсюда считалось онтологической невозможностью, мифом, сказкой для тех, кто ещё пытался сохранить рассудок. Яма была не просто локацией; это был автономный мир, сформировавший свою безумную экосистему. Мир, отброшенный на миллионы лет назад, к эпохе первобытного хаоса, где вместо законов царил единственный, древний как сама жестокость, инстинкт — выжить.

Здесь бесчинствовали её постоянные обитатели — самые одиозные психи, чьи души уже давно были перемолоты в мелкую, кровавую крошку. Они вели свои бесконечные войны за тень власти, за клочок сухой земли, за право не быть съеденным. Охота друг на друга была здесь не метафорой, а суровой будничной практикой. Когда с поверхности сбрасывали скудный провиант, внизу начиналась вакханалия, краткая, яростная вспышка каннибалистического безумия. Тот, кто не успевал урвать свою долю, неминуемо сам становился добычей. Жрать себе подобных — это был не акт чрезвычайной жестокости, а просто вопрос продовольственной логики.

Таким образом, Яма была не только тюрьмой. Она была тиглем, испытывающим на прочность саму субстанцию человеческого духа. Испытанием твоей воли, твоей психики, твоего внутреннего стержня. Горстке сильнейших удавалось сохранить подобие рассудка, лишь выковав его в сталь холодной, животной целесообразности. Но если смотреть в самую суть, без самообмана и иллюзий, то здесь не оставалось никого, кто мог бы называться человеком. Они все — психи. Чудовища, порождённые мраком и отчаянием. Убийцы, для которых резня стала родным языком.

И этот каменный мешок, этот лабиринт без выхода, был их единственным и полноправным домом. Не местом заточения, а личным, выстраданным Адом, который они несли в своих изуродованных душах, и который, в свою очередь, запечатлевал на них свою неизгладимую, чудовищную печать.

В экосистеме Ямы существовала своя, неумолимая в своей простоте, космология. Её фундаментальный закон гласил: здесь нет невиновных. Само понятие невиновности было изнеженной абстракцией мира сверху, бессмысленным звуком в месте, где выживание было единственной формой искупления. Момент твоего падения сквозь устье воронки был тем порогом, за которым стиралась вся предшествующая биография. Не имело ни малейшего значения, кем ты был ДО: праведником или грешником, князем или нищим, философом

или солдафоном. Прахом становились и твой банковский счет, и твои связи в правлении кланов, и блеск твоих прежних регалий. Вся эта шелуха цивилизации сгорала в падении, оставляя после себя лишь голую, трепещущую субстанцию жизни, подлежащую немедленной переплавке.

Важно было лишь одно — каким ты станешь ПОСЛЕ. Какое новое естество выкуешь из огня страха и холода стали в своих руках. Прошлое умерло, будущее — иллюзия. Существовало только вечное, давящее настоящее, главным вопросом которого была твоя утилитарная полезность. Ты становился разменной монетой, ресурсом, оружием или пищей. Твоя ценность измерялась исключительно тем, насколько ты интересен могущественным группировкам, свившим гнёзда в каменных карманах этого ада. От этого холодного, безликого калькулята зависела не твоя судьба — от него зависела простая, животная продолжительность твоего бытия. Ты жил ровно до тех пор, пока твоя функциональность перевешивала затраты на твоё содержание или пока не находилась единица с более выгодным коэффициентом полезного действия.

Идея возврата была здесь самым чёрным и самым беспощадным заблуждением. Из Ямы не возвращаются. Это — аксиома, не требующая доказательств. Это билет в один конец, вручаемый на вечность. Здесь не существует ни условно-досрочного освобождения, ни амнистии, ни срока, отмеряющего дни до свободы. Эти понятия были частью другого мира, мира Закона и Порядка, который сам же и создал эту бездну, чтобы выбросить в неё своё неудобное «уже-не-человеческое». Яма — это навсегда. Она не исправляет, не карает и не перевоспитывает. Она лишь поглощает. Сам факт твоего попадания сюда был окончательным и бесповоротным вердиктом: ты более не нужен обществу. Ты ошибка, стёртая с его чистого листа, изгой, от которого отреклось само человечество, низвергнутый в каменное небытие, дабы тень твоего существования более не падала на его солнечные улицы.

Он вырвался на верхний ярус, и инерция побега, словно невидимый бич, продолжала гнать его вперёд сквозь зыбкий полумрак. Воздух, обжигая лёгкие, вырывался хриплым, надсадным стоном; грудная клетка вздымалась в сумасшедшем, сбивчивом ритме, выстукивая барабанную дробь на грани возможного. Но воля, закалённая в горниле этого ада, была твёрже усталости плоти — он бежал, повинуясь глубинному инстинкту, заглушавшему рёв перегруженного организма.

И тут, в скупом свете тускнущих светильников, возникли три силуэта — грубые, бесформенные тени, отбрасываемые этим местом. Головорезы. Здесь не существовало прелюдий, не звучали вопросы или угрозы. Диалоги в Яме велись на языке стали и скорости. Мужчина, не сбавляя хода, буквально врезался в первого, превратив свой бег в мощный прыжок с обеих ног. Пока тот, оглушённый, отлетал, лучник, используя инерцию, описал в запылённом воздухе жёсткую дугу своим деревянным луком, обрушив её на голову второго нападавшего.

Третий, воспользовавшись моментом, уже занёс для удара зажатую в кулаке заточку. Но времени на раздумье не было — лишь на действие. Рука мужчины молнией метнулась за спину, и вот уже древко стрелы, короткое и жёсткое, с сухим, чавкающим звуком вонзилось в кадык противника, оборвав его хрип на полуслове.

Едва успев выдернуть клинок, он увидел, как двое первых, уже поднявшись, с ножами наготове, начали его окружать. Их движения были тяжёлыми, пропитанными злобой, но лишёнными истинного мастерства. Он же, словно тень, скользил между ними, отступая, уворачиваясь, читая их намерения в напряжении мускулов, в блеске озверевших глаз. Один из бандитов, разозлённый, занёс руку для высокого рубящего удара — и это была его роковая ошибка. Лучник резко присел, сделав подсечку его товарищу, и в одном, отточенном до автоматизма движении, выхватил из потерявшего равновесие гнусный охотничий нож.

Мир сузился до точки. Развернувшись, он оказался за спиной оставшегося на ногах бандита. Мощный, вложенный всем отчаянием удар вонзил клинок в шею, под затылок, с характерным хрустом пробивая шейные позвонки. Беззвучный вздох, и тело осело, как подкошенное.

Последний, только что поднявшийся с земли, застыл на мгновение, увидев эту молниеносную расправу. Этого мгновения хватило. Рука мужчины снова потянулась к колчану. Вторая, и предпоследняя, стрела легла на тетиву. Не было времени на прицеливание — был лишь выдох, сливающийся со свистом тетивы, и короткий, глухой стук, когда наконечник насквозь прошил череп. Тишина, пахнущая кровью и порохом, вновь воцарилась в каменном мешке.

Словно сбрасывая с себя не только физическое напряжение, но и оставшиеся следы минутной задержки, лучник резко хрустнул шеей, и в этом сухом щелчке прозвучало окончательное отрешение от только что случившейся кровавой работы. Без взгляда на результаты, без промедления, он вновь ринулся вперёд, его фигура растворилась в лабиринте каменных гротов, пока наконец не выплеснулась в обширное подземелье, известное среди обитателей подземного царства как «главный зал».

Это была самая высокая точка Ямы, её парадоксальный эпицентр — первое, что видел новичок после долгого падения и оглушительного удара о дно. И здесь, в центре гигантского свода, зияла та самая дыра, та единственная связь с миром, что был когда-то утрачен. Не просто отверстие, а уходящий ввысь туннель, каменное горло, извергавшее не адский пламень, а холодный, чистый свет. И там, на недосягаемой высоте, сияла полоска нестерпимо синего неба, залитая золотом невидимого солнца. Оно было молчаливым, вечным и абсолютно равнодушным свидетелем всего, что творилось в этой бездне. Эта картина была одновременно и благословением, и самой изощрённой пыткой — символ свободы, висящий перед глазами прикованного к скале Прометея.

Лучник, его грудь всё ещё вздымалась от недавней схватки, внезапно перешёл на шаг. Его бег, питаемый адреналином, сменился торжественной, тяжёлой поступью. Он остановился, подняв голову, и его взгляд, острый и привыкший к полумраку, впился в тот далёкий просвет. Десять лет. Десять лет ада, которые нельзя измерить календарными циклами. Это были десять лет ежедневных тренировок до изнеможения, закалки тела и духа в горниле страданий. Годы бесчисленных жертв — потерь, компромиссов с совестью, отсечения всего человеческого, что могло стать уязвимостью. Годы целенаправленного, методичного получения новых навыков, где каждый день был уроком в искусстве убивать и выживать.

И сегодня утром, когда он открыл глаза в сыром каменном углу, его не осенило внезапное озарение. Нет. Это было глубинное, костное, окончательное знание, вызревшее в нём за долгие годы, как кристалл в толще геологической породы. Он понял, что готов. Не просто мечтать или пытаться. Он был готов покинуть это место. И более того — он был готов отомстить. Это знание было холоднее стали и жарче расплавленного базальта. Оно было его пропуском, его правом и его приговором.

И в этот миг бандиты, рассеянные по мрачному пространству зала, замерли в едином порыве. Главный зал был для всех обитателей подземного царства сакральным местом, неприкосновенным святилищем. Причина этой почтительной тишины зияла в самом своде — тот самый туннель, чье отверстие, подобно божественному оку, открывало вид на лазурный небосвод. Для каждого, чья душа еще не окончательно выгорела, этот просвет был воплощением надежды, хрупкой возможностью однажды вновь осязать солнечное тепло не сквозь призму сырого, давящего камня, а напрямую, как свободный человек. Здесь, под этим символом освобождения, никогда не вспыхивали драки, не слышалось перепалок. Даже самые отпетые громилы говорили здесь вполголоса, будто в храме.

Неподалеку от основания туннеля, словно жрец при алтаре, восседал человек, выдающий каждому жаждущему попытать судьбу массивную, тяжелую цепь. Смельчак, заявивший о своем намерении, брал ее и начинал невероятный подъем по отвесной кирпичной кладке, отыскивая пальцами и стопами скудные выступы. И в этот миг все обитатели зала, от матерых убийц до последних отбросов, забывали о распрях, стихали и собирались кольцом вокруг основания туннеля. Их взгляды, в которых смешивались зависть, надежда и суеверный трепет, провожали того, кто отважился на рандеву со смертью и судьбой. Они подбадривали его приглушенными возгласами, создавая гулкий хор поддержки. Это был не просто спектакль — это был священный ритуал. Ритуал восхождения из недр Ямы, воскрешения из пепла былой жизни. И если счастливчику удавалось достичь вершины и вырваться на свет, его имя навеки врезалось в анналы подземелья. Он становился больше, чем человек — он становился мифом, легендой, живым доказательством того, что невозможное возможно. За всю историю Ямы такой подвиг удался лишь одному. И потому каждый новый штурм небес был событием, в котором таилась крупица общей, коллективной веры.

И вот этот час пробил для лучника. Его шаги, отмерявшие расстояние к человеку с цепями, гулко отдавались в наступившей тишине. Все присутствующие подняли на него взоры, медленно и бесшумно стягиваясь ближе, образуя живую, дышащую чашу амфитеатра.

— Я готов, — прозвучали его слова, громко и отчетливо, разрезая гнетущую тишину. Лук был зацеплен за спину, освобождая руки для великого труда.

Выдающий цепи, словно пробуждаясь от вековой дремоты, медленно, с усилием поднял на пришедшего усталый взор и поднялся с каменного пола. Это был старик, сгорбленный под тяжестью лет и воспоминаний, его лицо испещрено морщинами, как карта всех страданий этого места.

— Сними свой капюшон, — проговорил он медленно, и его голос был похож на скрип древних камней. — Яви свой лик тем, для кого отныне станешь легендой… или предостережением.

Последние слова повисли в воздухе, напоминая, что у этого ритуала лишь два исхода — бессмертная слава или безмолвное падение в забвение.

Повиновавшись древнему ритуалу, лучник медленно, почти торжественно, поднял руки и взялся за грубые, пропитанные потом и пылью края капюшона. На мгновение он замер, сделав глубокий, размеренный вдох, будто вбирая в себя всю гнетущую атмосферу зала, чтобы затем выдохнуть ее вместе с последними остатками своего прежнего, анонимного существования. Резким движением он стянул ткань вниз.

И под ней явилось миру лицо, которое, казалось, не должно было находиться здесь, в этом склепе для отверженных. Это был Селио Хемео. Потомок древнего и прославленного рода, чье имя когда-то гремело в высших кругах, а ныне стало лишь тенью, проклятым воспоминанием. Его волосы, когда-то сияющие благородной блондой, теперь были спутанным, грязным войлоком, в который въелись пыль и прах Ямы. Лицо, покрытое слоями пота, сажи, засохшей крови и грязи, напоминало ландшафт после битвы. Густая борода была диким заросшим лесом, где затерялись крупицы былой ухоженности. Но сквозь всю эту нарочитую варварскую маску пронзительно сияли глаза — голубые, как то самое недосягаемое небо в устье туннеля. И в их глубине бушевала не просто решимость, а холодный, выкованный в страданиях огонь, и неутолимая, всепоглощающая жажда мести, ставшая смыслом его существования.

Старик, встретивший его взгляд, кивнул, и в его усталых глазах мелькнула искра чего-то, похожего на признание.

— Вперед, к свету, смельчак. Возродись, —прошептал он, и его слова прозвучали как священная формула. Он протянул Селио тяжелую, холодную цепь, звенья которой хранили память о тысячах таких же попыток.

— Возродись! — Единым, мощным, подземным гулом повторили десятки глоток, собравшиеся за его спиной. Этот клич был не просто поддержкой; это был заговор, заклинание, с которым они вручали ему свою коллективную, несбыточную надежду.

Пальцы Селио уверенно сомкнулись на звеньях. Следующим движением он уже оттолкнулся от земли, и его тело, отточенное годами нечеловеческих тренировок, пришло в действие. Он взбирался по цепи с ловкостью и силой большого кота, каждое движение было выверенным и экономичным. Достигнув устья туннеля, он перехватился за скудные, едва заметные выступы в кирпичной кладке. Пальцы, познавшие за долгие годы и тяжесть оружия, и хрупкость человеческой жизни, теперь с невероятной точностью находили опору в почти гладкой стене. Он начал свое восхождение. Выше и выше. Уходя от мрака и отчаяния — к свету и расплате.

— Возродись! — И этот клич уже не был просто словом. Он превратился в сакральный лозунг, в заклинание, вырывающееся из десятков глоток. Звук нарастал, как прилив, заполняя гигантский зал, ударяясь о каменные своды и возвращаясь эхом, умножающимся и всесокрушающим. Это был не просто крик — это был коллективный экстаз, выплеск той искры надежды, что тлела в каждом сердце, прикованном ко дну этой бездны.

А Селио, отрешенный от всего, кроме стены перед лицом и цели где-то в вышине, продолжал свое восхождение. Его тело, доведенное до абсолютного предела годами адских тренировок, двигалось с выверенной, почти машинной точностью. Он был как скалолаз, танцующий со смертью, — мощным толчком ног перебрасывал себя на новые участки, пальцы, обожженные трением о камень, впивались в крошечные выступы, находили опору там, где, казалось, ее не могло быть. Однажды его левая рука сорвалась, тело отдало в пустоту, и снизу донесся общий сдавленный вздох ужаса. Но правая, с мертвой хваткой обреченного, вцепилась в мокрый от конденсата кирпич, не желая, не могущая позволить падения. Нельзя. Это было не просто слово — это был закон, выжженный в его сознании. Закон, сильнее гравитации, сильнее усталости, сильнее страха.

— Возродись! Возродись! Возродись! — ритм скандирования участился, стал неистовым, почти яростным. Руки внизу тянулись к нему, к небу, в едином порыве, будто пытаясь передать ему свою коллективную силу, свою веру. Они больше не видели в нем просто человека — они видели живое воплощение своей мечты.

И он, преодолевая боль, судороги в мышцах и головокружительную высоту, лез, не сдаваясь. Каждая секунда растягивалась в вечность, каждый вздох был огнем. И вот, после долгих, исчерпавших все запасы воли минут, его рука, дрожа от нечеловеческого напряжения, обхватила не выступ, а край… травы. Свежей, пахнущей землей и жизнью. Рывок — и он выкатился на твердую, ровную поверхность, под восторженные, переходящие в овации крики, что донеслись снизу, из утробы Ямы, ставшей теперь его прошлым.

Селио Хемео сделал три шага — нетвердых, будто заново учась ходить по этой земле, — и рухнул на колени. Он запрокинул голову, подставив лицо ослепительному, незнакомому солнцу. Глубокий, содрогающий все тело вдох наполнил легкие воздухом, в котором не было запаха тления, плесени и отчаяния. Он закрыл глаза, впитывая тепло своими веками. Он сделал это. Он не просто сбежал. Он воскрес.

Медленно, с новой, обретенной тяжестью в каждом движении, он поднялся на ноги. Пальцы нашли края капюшона и натянули его на голову, вновь скрывая лицо, с которого смывался пот и грязь, но на котором навсегда осталось клеймо Ямы. Тень снова обрела свою форму. Теперь его ничто не могло остановить. Впереди был только путь мести, озаренный холодным светом возродившейся воли.

***

«СЕЛИО ХЕМЕО ЖИВ!»

Эта лаконичная и беспощадная в своей сенсационности фраза стала набатом, прозвучавшим на первых полосах всех газет и в заставках всех новостных каналов. Информационная бомба, разорвавшаяся на рассвете, не оставила равнодушным никого — от финансовых воротил до простых обывателей, помнивших громкое дело об исчезновении клана Хемео.

«Шокирующее развитие десятилетней драмы! — вещал диктор, стараясь сохранить профессиональное хладнокровие. — Принц Лекс-Сити, Селио Хемео, считавшийся погибшим, был обнаружен спасательным отрядом в труднодоступном районе Тааранских горных массивов. В настоящее время его доставляют на родину. Последний прямой наследник одной из самых влиятельных династий исчез десять лет назад, практически одновременно с трагической гибелью всей своей семьи. Где и в каких условиях провел все эти годы молодой миллиардер? Каковы его дальнейшие планы? И, — голос диктора снижался до доверительного шепота, — сохранил ли он рассудок, проведя целое десятилетие в полной изоляции в суровых условиях высокогорья?»

***

Частный джет приземлился в аэропорту Лекс-Сити, плавно выкатившись на зарезервированную VIP-полосу. Едва самолет замер, по трапу, еще ступая с осторожностью человека, отвыкшего от ровных поверхностей, спустился Селио Хемео. Его зрение, отточенное в полумраке, мгновенно зафиксировало море вспышек и толпу журналистов, отгороженную за лентой оцепления. Их крики и вопросы доносились как отдаленный гул, который его мозг пока отказывался анализировать.

Всю свою прежнюю «экипировку» — ту самую, что стала второй кожей в Аду — он не выбросил. Каждый предмет был вещественным доказательством, артефактом, напоминанием. Всё было аккуратно упаковано в прочный деревянный ящик, к которому он, используя подручные материалы, приладил колесики и выдвижную ручку, превратив его в подобие дорожного чемодана. Теперь он был одет в скромную, потрёпанную футболку и поношенные джинсы, выданные ему членами спасательной группы. Одежда сидела на его поджаром, мускулистом теле неловко, подчёркивая неестественность этого возвращения в «нормальность». Каждый шаг по твёрдому покрытию был напоминанием о другом мире, о камнях под ногами, и о той цене, которую он заплатил за то, чтобы снова ступить на эту землю.

Спуск по трапу превратился в первое испытание на пути к старой жизни. Каждый шаг давался с трудом — не из-за физической слабости, а из-за оглушительного хаоса, обрушившегося на него. Вспышки камер резали глаза, привыкшие к полумраку, навязчивые крики репортёров сливались в один бессмысленный гул, напоминавший отдалённый рёв толпы в Яме. Он инстинктивно отмахивался от протянутых диктофонов, прикрывал лицо от объективов — не из стыда, а из потребности в хоть какой-то тени, в привычной маске анонимности.

Впереди, за кордоном, его ждал островок относительного спокойствия — чёрный автомобиль с тонированными стёклами. Возле него, застыв в профессиональной стойке, стояли двое охранников, чьи позы и взгляды сканировали пространство с холодной эффективностью. А рядом с ними — единственный по-настоящему знакомый силуэт. Его тётя, Хиаши.

Он приблизился, и женщина, нарушив все протоколы, сходу бросилась к нему, обвив его руками. Её объятия были тёплыми, дрожащими, пахнущими дорогими духами — запахом, который его память отнесла к другой, почти забытой эпохе. Он почувствовал, как её плечи вздрагивают от сдержанных рыданий.

— Селио... — её голос сорвался на шёпот, полный сдавленной боли и облегчения. — Я думала... всё конец. Я думала, ты мёртв...

Он медленно, почти неловко, прикоснулся к её спине, возвращая объятие. Его собственный голос прозвучал непривычно хрипло и сдержанно.

— Тётя Хиаши. Я тоже рад тебя видеть.

Она отстранилась, утирая кончиками пальцев предательские слёзы, и её взгляд, влажный и изучающий, скользнул по его лицу, по очертаниям плеч под простой тканью.

— Ты так... возмужал, — прошептала она, и в её глазах читалось не только удивление, но и лёгкий ужас от осознания той пропасти, что легла между прошлым и настоящим. — В последний раз, когда я тебя видела... ты был совсем другим.

В её словах заключалась целая вселенная утраченного времени. Он лишь коротко кивнул, его взгляд на мгновение стал отрешенным, будто окидывая внутренним взором пройденный путь.

— Что-то вроде того, — его ответ прозвучал сухо, без эмоций. Затем он перевёл взгляд на машину, на её тёмное, отражающее суету вокруг стекло. — Мы сейчас поедем домой?

Этот простой, бытовой вопрос в его устах звучал как величайшая ирония. Для него понятие «дом» было призраком, руиной, мифом. Но путь туда был теперь его единственной дорогой.

— Нет, ты что?! Сначала в больницу! — её голос дрогнул, в нём смешались забота и неподдельный ужас. — Пропасть на десять лет в одиночку, в этих диких горах... У тебя наверняка куча травм, инфекций, ты должен быть полностью обследован!

— Нет, — его ответ прозвучал плоско и окончательно, как удар камня о камень. — Оно того не стоит.

Однако воля тёти Хиаши, подкреплённая годами тревоги и внезапным облегчением, оказалась сильнее его отрешенного сопротивления. Через несколько минут чёрный автомобиль, мягко урча двигателем, уже был на пути в частную клинику, а ещё через час Селио, покорный и безмолвный, лежал на стерильной белой кушетке, пока врач-диагност проводил первичный осмотр.

Выйдя из палаты, доктор снял очки и нервно, почти судорожно, вздохнул, проводя ладонью по лицу. Его профессиональное спокойствие было основательно поколеблено.

— Доктор, ну что там? — Хиаши мгновенно поднялась с кресла и подбежала к нему, её пальцы бессознательно скручивали край шарфа.

— Это... — врач заколебался, подбирая слова, — миссис Хиаши, это не поддаётся никакому рациональному описанию с точки зрения выживаемости организма. На его теле... я насчитал множественные следы от систематических пыток различной давности. Химические и термические ожоги разной степени, в том числе и застарелые. Рубцы от пулевых ранений — не менее трёх. Бесчисленное количество шрамов неизвестного происхождения, похожих на следы от... зубов или когтей. Примитивные татуировки, чье значение невозможно трактовать. И переломы — у него сломана и, что поразительно, срослась в условиях, видимо, полного отсутствия медицинской помощи, почти половина костного скелета. Честно говоря, — голос доктора снизился до шепота, — на нём буквально нет живого места.

— Боже правый... — выдохнула она, и комната поплыла перед глазами. Не слушая больше ничего, Хиаши молча прошла мимо ошеломлённого врача и толчком открыла дверь в палату.

Селио стоял спиной к ней у огромного окна, впуская в комнату лишь тусклый свет ночной подсветки мегаполиса. Он не двигался, его силуэт был неподвижен и резок на фоне мерцающего огнями ночного города. Он смотрел в эту иллюминацию прежней жизни, а она смотрела на него — на живое воплощение десяти лет ада, выстоявшее там, где, по всем законам логики и медицины, не должен был выжить никто.

Селио стоял у окна, его взгляд скользил по морю огней ночного мегаполиса.
— Почти не изменился за эти годы, — тихо произнес он, больше для себя. — Все тот же гнойник, только прикрытый поблескивающей оберткой.

Тетя Хиаши, все еще не в силах отвести взгляд от его спины, за которой угадывался жуткий рельеф шрамов, осторожно спросила:
— Селио... Откуда... все это? — Ее голос дрогнул.

Он медленно повернулся к ней. В его глазах не было гнева, лишь усталая непроницаемость.
— Я пока не могу об этом говорить, тетя. Слишком свежо. Если осмотр закончен, давай поедем, наконец, домой.

— Да... Конечно, — кивнула она, сминая в кармане платок.

Они вышли в стерильный белый холл, но у самых дверей главного входа их путь преградила высокая, подтянутая фигура в безупречном костюме от кутюр. Волосы, черные как смоль, были гладко зачесаны назад, открывая лицо с густой сединой на висках и сетью морщин у глаз, говоривших скорее о частых улыбках, чем о возрасте. Небольшая щетина и очки в тонкой оправе дополняли образ респектабельного государственного мужа. Это был господин Хеован — один из столпов правления кланов, уважаемый и влиятельный человек. И для Селио — один из тех, кто десять лет назад резал его семью. Один из тех, кто лично сбросил его в Яму.

— Селио! — его голос прозвучал тепло и сердечно, будто они старые друзья, случайно встретившиеся в театре. — Какое счастье, что ты жив, здоров! Какие планы строишь?

Селио почувствовал, как по всему телу пробежала волна адреналина, сжимая горло. Он протянул руку для рукопожатия — формального, холодного. Внутри него бушевала ярость, и каждым фибром души он хотел не пожать эту руку, а вывернуть ее из сустава. Но его лицо осталось каменной маской.

— Чувствую себя лучше некуда, господин Хеован, — его голос был ровным и тихим, без единой нотки подобострастия. — А как поживает ваш бизнес?

— Неплохо, неплохо, — легко отозвался Хеован, но в его глазах, бегло скользнувших по лицу Селио, мелькнула тень — не страха, а скорее напряженной оценки. Он видел в нем не человека, а внезапно объявившуюся переменную, угрозу хрупкому статус-кво. Убрать его было необходимо, но не здесь, не сейчас, не под прицелом камер. — Ладно, не буду задерживать. Езжай с Богом. И будь... аккуратен на дорогах. — В его устах эта банальная фраза прозвучала как откровенная угроза.

— Вы тоже, — так же спокойно парировал Селио, встречая его взгляд.

Поворот был исполнен с ледяным достоинством. Селио взял тетю под локоть и мягко, но неуклонно повел к ожидавшему автомобилю, спиной чувствуя пристальный, тяжелый взгляд Хеована. Двери машины закрылись, отсекая внешний мир. Тишина внутри зазвенела громче любого крика.

***

— Треск... этот треск стекла... и дышишь так, будто грудь разорвется, сердце колотится где-то в горле... Темнота кругом, хоть глаз выколи. Сделка... всё пошло под откос. Я удирал по этим проклятым коридорам, в заброшке... В самый момент передачи, когда уже чемоданы открыли... он появился. Как чёрт из табакерки. Псих... настоящий отморозок, я даже лица не разглядел, только силуэт... но такого страха я в жизни не чувствовал, до костей пробило... Потом свист, удар, стекло бьётся... что-то тяжёлое об стену... Джонни... Джонни лежит на полу, а у него во лбу... во лбу торчит стрела, чёрная... Я тогда побежал ещё быстрее, кажется, никогда так не бегал... И тут крик — Дэвид... и из темноты в него вонзаются эти стрелы, одна, две... штук пять, наверное... Я бегу дальше, слышу — борьба, это Джим с ним схватился... Темно, ничего не видно, но я услышал, как кость хрустнула... Джиму руку сломал... Потом удар по колену, тот самый звук, мокрый такой... Даже если выживет — калека на всю жизнь... И тут... тишина... и снова хруст — на этот раз шея... Я замер, не дышу, а он... он на меня смотрит, я чувствую этот взгляд, кожей чувствую... Я рванул, но не успел и шага сделать — и всё, темнота...

...Очнулся я уже наверху, на самой макушке небоскрёба, привязанный к этой чёртовой водонапорной башне... Вот тогда я его и увидел... Да, псих, однозначно... Всё в чёрном, с головы до ног, капюшон такой глубокий, что лица не видно вообще, только тень... А экипировка... Знаете, я по работе сталкивался и с наёмниками класса S, и даже S+... но такого... Такое даже у них не носят. Я не знаю, что за материал, но даже ночью было видно — эта вся амуниция дороже, чем всё это ваше здание... За спиной колчан, полный стрел, куча ремней, подсумков... Что на них — не разглядел, честно... Мне было не до того...

***

— Ну? И что дальше? — Следователь устало вздохнул, отложив ручку.

— Товарищ майор, не перебивайте, пожалуйста, я же всё по порядку... Так вот...

***

— На кого ты работаешь? — Голос... сука, я вам клянусь, никакой актер так не сыграет. Холодный. Абсолютно пустой. Без единой эмоции. Как будто не человек, а... ну, представьте, взяли «калаш», закопали его на Эвересте в снег лет на двадцать, а потом достали и приложили к уху — вот этот ледяной металл, вот такими были его слова. И самое жуткое — он был адски спокоен. Не шелохнулся, стоял как изваяние, только лук из руки в руку перебирал... Говорил монотонно, но так четко, что каждое слово вбивалось в мозг.

— Что?! Да... да пошел ты нахуй, урод! — Я, конечно, струхнул не по-детски и сразу послал его. Лучше бы я молчал... Сначала он ударил меня луком по лицу — звон в ушах, искры из глаз... Потом сорвал свои же веревки, схватил за горло, подтащил к краю крыши и свесил вниз... а там, внизу, огни города, как маленькие звезды, и ветер свистит...

— Кажется, ты не понял вопрос. Я спросил. На кого ты работаешь? — И опять это спокойствие, сука! Меня это пугает больше всего. Все эти «герои» до него — они злятся, орут, это их и выдавало. А он... Я не знаю, кто он. Я не уверен, что он вообще человек. Не может обычный человек быть настолько хладнокровным! Не может так драться, так прятаться! Я видел наемников S-класса, у них были крутые костюмы, магия, всякое такое... Все они были разными, но в чем-то похожими. А этот... нет. Он первый, кто явился в черном, с ебучим луком, и за все время ни разу не использовал ни одного заклинания! Кто он такой, а? КТО?!

— А... а!.. Я... мы... мы работаем на Бальтазара Уравского!

— Это он поставляет вам наркотики?

— Я... не знаю!

— Говори.

— Клянусь Богом, не знаю! Пожалуйста!

— МНЕ КЛЯНИСЬ! — И тут он закричал... Это был нечеловеческий крик. До этого он был спокоен, как скала, а тут... ой, блять... у меня аж сердце в пятки ушло, думал, кондрашка хватит, ей-богу, товарищ майор, ей-богу!

— Ты подвел этот мир. — А потом... я закричал, а он швырнул меня обратно на крышу. Оставил в живых, велел передать вам все это... Назвал это «Сказкой о наказании»...

***

— Он не человек, говорю вам! Это демон! Нет... это сам Дьявол! Сама Смерть! Слышите?! Это Смерть! Он найдет всех, кто предает этот мир!

Майор Крейн скептически посмотрел на дрожащего преступника, затем перевел взгляд на напарников.

— Увести. Направьте его в психушку. Кажется, у пацана крыша поехала от страха.

Полицейские взяли его под руки, повели к выходу. Тот вырывался, кричал, глаза его были полы безумием.

— Он придет за ними! И если вы подведете его так же, как мы, он придет и за вами!!! Слышите?! Он придет за нами всеми!

И он придет. Обязательно придет. Он только начал.