Село Красное

А какие у нас места! вы только взгляните – воздух, земля и простор! и это, знаете, неспроста – тут богатейший чернозём, будто оазис, а вокруг – всё тощие пески. Недаром же наше село зовётся Красное, а деревни рядом – Голая Пустынь, Бесхлебное, Тощево и Разориха.
А церковь? колокольня – как Эйфелева башня! звон вёрст на пятнадцать было слышно, семь деревень к нам молиться ходили, а в самом Красном народу жило две, не то три тысячи, вот как!
Тут всё – сама история; где ни копни, куда ни глянь – исконная Россия! Во-он – где водонапорная башня набок скосилась – в той стороне деревенька Баскаково. Там ижеславский князь Глеб ханского баскака зарубил, чтоб впредь непомерной дани не требовал и догола народ не обирал. Дурак был тот баскак – за данью лично сам ездил, рискуя жизнью; умный окопался бы в райцентре или в Москве, и недоимки собирал бы дистанционо, по телефаксу, как сейчас – придёт бумага сверху:"Разорить дотла, село с землей сровнять, а скот и девок в Турцию продать в счет задолженности по ленд-лизу", а с кого спросить, кого рубить, если враг на том конце провода за тыщу вёрст сидит?..
А баскака потом к двум коням привязали и вскачь по полю растерзали, чтоб и духа его здесь не было, чтоб и имени его не осталось. Чужаков даже мёртвых земля не принимает. Зато свои – все тут, им земля – родная, пухом стелется.
Скажем, здешний барин граф Ендолов, фаворит Екатерины – в своей усадьбе на Ивана Купалу является, и даже днём. Екатерина-матушка, когда его сменила, в утешенье ему Красное отписала и, говорят, даже навещала здесь инкогнито и денег дала на усадебную Казанскую церковь. Вон и церковь белеет – вон, на краю парка, на взгорье. Ампир! работа самого Баженова!.. нет, ниже – это не замок, это скотный двор такой, псевдоготический. Там, кстати, барский конюх на вожжах удавился и вечерней порой видно, как он висит – его граф в солдаты сдать хотел за любовь к своей актрисе.
Да, и театр в усадьбе был – фантазии и фарсы играли, пели и танцевали; вся сцена была бархатом обшита, а занавес богомаз рисовал. Но я про графа – так вот, является он, и с ним все мужики, которых при нём насмерть запороли. Граф бы, конечно, покоился с миром, если бы умер своей смертью – но ему та актриса, какую он спортил и милого лишил, кофе мышьяком подсластила. А сама в колодец. Могу туда сводить – колодец весь осыпался, но слышно, как она там стонет.
Нет, та чудная роща – не колхозный сад, а парк в английском стиле. И там не ямы, а в прошлом проточные пруды. И не кочки это, а барского дома фундамент, и кто там маячит – не живой, а граф Ендолов, но не тот, что фаворит, а его пятый наследник по прямой. В семнадцатом году мужики двери в усадьбе брёвнами подпёрли и графа – с чадами, домочадцами и с французской гувернанткой – спалили огнём. Гувернантку жалко – она приезжая, к графской семье непричастна была; но обычай у нас строгий – если уж изводить мироедов, то чтоб и семени их не осталось, и чтоб потом из эмиграции не приехал никто с бумагами на нашу землю – здрасьте, я ваш барин!
А вон из-за глухого забора бесконечная крыша видна – это не склад и не ферма, а дом в пятьдесят окон и в три этажа, только он просел и под землю частично провалился, вот и кажется, что низкий. На скорую руку ставлен, гнилым тёсом крыт – зерно там мокнет, свиньи дохнут – вот и бросили его. А что из-за забора жуткая чёрная голова лезет – так это русский капитализм во всём своём неприглядном безобразии. Промышленник Балашов – жилец этого дома – из земли вышел... Что творил – страсть! железную дорогу три раза по одному месту клал, в болоте золотую жилу нашел да акционерам продал, потом Народный банк открыл, со вдов и сирот капитал собрал – и себе в карман. Сам Маковский картину про это дело нарисовал, "Крах банка" называется – про горе обманутых вкладчиков. В селе Гусе завод металлургический построил, рельсы ковать; мужики там мёрли как мухи, в котлы падали. А у нас дом – как вокзал! – завёл и забором обнёс, чтоб никто его жизни не видел. Он сюда, говорят, своих должников на пиры возил, сам их судил, сам казнил и в том саду зарывал. Так туда теперь и днём никто не ходит – задушит, за копейку задушит, а копейку ту – съест.
А вон, вон, глядите – из кустов с ружьём вышел! думаете, охотник? как бы не так – комиссар продразвёрстки товарищ Янкаускас собственной персоной. Доразверстался – и мёртвый всё бегает, вынюхивает, где зерно зарыто. А если обождать немного – за ним выбегут пятеро мужиков с вилами. Они его теперь до Страшного Суда гонять будут, чтоб не забыл, как у людей последнее отнимать.
Да, и вон тот, что скачет – тоже призрак... Вы, я смотрю, уже освоились – сразу их отличаете. Далеко, погон не видно – но я и без бинокля знаю, это капитан Ордынцев, ирод наш Янкаускасу в пару. И порол, и вешал за Бога, Царя и Отечество, и аграрные беспорядки картечью усмирял, пока его косой не посекли в удобную минуту. Вот так, один верхом, другой бегом – на ходу свои геройства вспоминают, а остановиться не могут – под ними земля горит.
Женщина? где? а-а, это там поп Василий развевается, вылез ворон с колокольни погонять... старенький покойник, ветхий, труха одна – а всё является. Он в бозе почил мирно, но куда деваться, если проклят! капитана Ордынцева на усмирение благословил, потому и проклят. Но силён старик, это у него не отнять – приехали из города гробокопатели, склеп его разломали, прах потревожили и серебряный крест спёрли, а он их таким словом проводил, что они все четверо насмерть с моста навернулись. Если ночевать у нас задумаете – сами увидите, как они свой "уазик" из реки тянут; тянут-потянут, вытянуть не могут, и к утру с машиной вместе опять в омут, передохнуть.
Да-а, и свежих привидений тут полно, но эти всё больше по пьяному делу. Тот комбайн в поле, к примеру – не настоящий. Комбайнёр ужрался в ноль и выпал из кабины, его и загребло, руку и голову оторвало. Ходит теперь, ищет свои детали... Вон – в стогу сгорел, прикуривая спьяну, вон – уснул в бурьяне, трактор его переехал, а вот, что вдоль лесополосы тащится – в буран замерз, пока от трассы шёл. Ну, и пяток там-сям на сучьях качаются, от тоски удавившись.
Время такое пришло – вроде и бар с розгами нет, и комиссары с ротмистрами экзекуций не устраивают – воля! а как уходил урожай в Москву, будто в прорву, так и уходит, как платили шиш – и оно всё так же, а от тоски одно лекарство – водка. Так посидит-посидит человек, хлебнёт для храбрости – и в петлю.
Живые люди? нет их тут, всё призраки одни и наваждение кругом, куда ни плюнь.
Страшно ли одному здесь жить?.. Теперь не страшно. Раньше тоскливо было, конечно, хоть волком вой; пил я по-чёрному, пил-пил – ну, и того... С тех пор и не боюсь.
Что – "того"? Повесился я, как вы не поймёте... я же вам русским языком сказал – нету живых здесь, ни души.
Красное село – мёртвое.