Селянин я

Петух пропел первый раз, едва рассекая предрассветную синь за окном. Ванс не ждал второго. Он сбросил с себя одеяло, сотканное из грубой шерсти, и ступил босыми ногами на прохладный, отполированный до блеска пол. Движения его были тихими. Движения почти автоматические.

Сарай встретил его тёплым дыханием и запахом сена. Бык Жужа, услышав шаги, низко промычал. Ванс подошёл к нему, положил ладонь на широкий лоб. Жужа — не лучшее имя для быка. Но за это стоит сказать спасибо сыну. Увидев молодого телёнка, тогда ещё мальчонка весело прокричал: «Жужа!» И после иначе его и не звал. Так и прилипло. Ну а что? Чем Жужа хуже?
— Сейчас, братец, сейчас, — сказал он голосом, похожим на скрип старого дерева.

Он не просто сыпал овёс в корыто. Он проверял зерно на ощупь, отсеивая случайный камешек, поправлял сено в яслях, чтобы скотине было удобнее. Его пальцы, узловатые и сильные, двигались с неожиданной нежностью, расчёсывая спутанную шерсть на боку овцы. Он говорил с ними мало, но каждое прикосновение было разговором. Здесь он был не просто хозяином. Он был смотрителем маленького мирка.

Вернувшись в избу, он уже слышал ровное дыхание сына из-за занавески. Ванс раздул в печи угли, поставил чугунок с водой. Пока она закипала, его руки сами нашли работу: настрогал сырую картошку ровными ломтиками, достал из погреба горшочек с салом, замесил на скорую руку пресное тесто для лепёшек. Всё делалось на автомате, но в этом не было небрежности. Каждый ломтик картофеля был почти одинаковой толщины, каждое движение ножа — эффективным и безопасным.

Завтрак он готовил на двоих, но сервировал по-разному. Сыну — на краю стола, где светлее от окна: лепёшка, аккуратно смазанная салом, картошка, щепотка соли, кружка парного молока. Себе — то же самое, но прямо у печи, на табуретке.

Когда вода вскипела, он бросил в неё щепоть заварного ивового цвета, дал настояться. И тут, глядя на два парящих над столом клубка пара, его рука на миг замерла в воздухе. Раньше их было три. Раньше жена, Мари, брала эту самую глиняную кружку, обжигала пальцы и смеялась тихим, грудным смехом. Ванс сжал кулак. Печаль, острая и знакомая, как старый шрам, дёрнула где-то под рёбрами. Он резко кашлянул, будто сгоняя соринку из горла, и сурово нахмурил брови, глядя на закипающий чугун. Не время. Мужик он, а не баба. Надо сына будить, обед ему собирать.

Он завернул в чистую холстину для сына ещё одну лепёшку, кусок сыра и горсть сушёных яблок — обед в поле. Свой же обед, тот же самый, но без яблок, он сунул за пазуху.

Перед тем как разбудить парня, Ванс ещё раз окинул взглядом свою кухню. Всё было на месте. Всё было чисто, исправно, приготовлено с тихим, неброским совершенством. Так должно быть. В этом был порядок. В этом была его суть. В хозяйстве беспорядок не надобен.

Лёгкое движение занавески, и Ванс положил руку на плечо сына.
— Степан. Солнце встаёт.
Парень крякнул, уткнулся лицом в подушку, но через мгновение уже потягивался, сминая сон кулаками. Двенадцать лет — возраст, когда тело уже почти мужское, а в глазах ещё живёт озорной ребёнок.
— Я не сплю, — буркнул он, протирая глаза, и сразу потянулся к одежде, разбросанной на табурете.

За столом Степан набросился на еду с молчаливым аппетитом, лишь изредка поднимая взгляд. Ванс сидел напротив, медленно разминая лепёшку в пальцах.
— С утра на западном клину, — сказал Ванс, не глядя. — Подровняешь, где вчера косу положил. Потом…
— Потом сорняки, — Степан проглотил кусок, и в его голосе прорвалась знакомая, сдерживаемая строптивость. — Знаю я. Каждый день одно и то же. Я же не маленький уже. Мог бы и лошадь запрячь, или за плугом…
— Мог бы, — спокойно согласился Ванс, отпивая свой ивовый чай. — Да только запрягать незачем. И плуг в середине лета куда? Работа есть та, что под ногами. Сорняк — тоже враг. Не заметишь — всё поле заглушит.
— Это какая же работа… Рыться в земле, — проворчал Степан, но уже без прежнего жара. Он знал, что спорить бесполезно. Отец говорил тихо, но так, будто каждое слово было вбито в дерево гвоздём.
— Работа, — коротко отрезал Ванс. — Где порядок есть, там и сила. Косить, потом полоть. Я после на двор отойду, загоны поправлять.

Сын кивнул, сокрушённо вздохнув. Ему хотелось действия, настоящего дела, а не этой бесконечной, тихой возни. Он мечтал о чём-то большем, что ждало где-то за околицей, а не здесь, среди привычных борозд и грядок. Но он послушно доел завтрак и взял свою холстину с обедом. Перечить отцу он не смел — не из страха, а из того смутного, ещё не до конца осознанного уважения, которое рождается из тысячи таких вот утренних ритуалов, из уверенности — отец знает, как надо.

Они вышли вместе. Воздух был чист и прохладен, трава блестела росой. Шли молча, отец впереди, сын — следом, на полшага отставая. Поле лежало перед ними, огромное и терпеливое. Западный клин, край, где земля встречалась с лесом, уже золотился в первых лучах.

Ванс остановился, кивнул на косу, прислонённую к ограде.
— Начинай. Ровно, как учил. Я тут побуду, гляну.
Степан вздохнул ещё раз, уже мысленно, взял косу. Ему снова казалось, что мир несправедливо мал, а день — бесконечно длинен. Но он занёс инструмент, повторив отработанное движение. Ванс постоял минуту, наблюдая, как плечо сына ложится в знакомый разворот, как лезвие чисто срезает стебли. Угол верный. Силу ещё не рассчитал, но это придёт.

Не сказав больше ни слова, Ванс развернулся и пошёл назад, к дому, к другим делам. Его спину, прямую и несуетливую, постепенно съедала утренняя тень от сарая. А на поле остался Степан, один на один со своей скучной, бесконечно важной работой и с тихим возмущением, что звенел у него в крови громче петушиного крика.

Обход владений Ванс начал, как всегда, с края. Вот покосившийся заборный столб — придётся заменить. Он отметил это в уме. Дальше — молодая яблоня. Ветви под тяжестью плодов гнулись к земле, один сук слегка треснул у самого ствола. Завтра, не позже, нужно поставить подпорку, иначе потеряет ветку. Ещё одна мысленная зарубка.

Пересекая своё дальнее поле, он нахмурился. Посреди ровных рядков зелени зияла некрасивая примятая полоса. Кто-то протопал напрямик, не сходя на межу, ломая стебли. Следы глубокие, не лапотные. Соседи? Те дорожат каждым колосом и ходят строго по бороздам. Кто-то не свой, кому чужой труд — не указ. Ванс молча перешагнул через погубленные растения, продолжив путь. Этот пункт он тоже добавил в список.

Он обошёл грязную лужу у скотопрогона — не из брезгливости, а чтобы не размывать тропу дальше. Проверил стадо на выпасе: бык Жужа мирно щипал траву, овцы целы, пастушок Макарка, увидев хозяина, помахал рукой. Всё в порядке.

На обратном пути, уже ближе к дому, взгляд его зацепился за соседский плетень. В нижней его части зиял свежий пролом. Не от ветхости — старые прутья ломаются иначе. Это было сломано с нажимом, с силой. Ванс остановился на мгновение, оценивая повреждение. Ещё одна неисправность в общем хозяйстве округи. Хулиганы какие-то.

Он вернулся к своему двору, где всё было на своих местах — чисто, крепко, на совесть. Его внутренний список дел теперь содержал привычные хлопоты. Все они требовали разного подхода, но для Ванса пока что были просто пунктами в долгом списке дня, который надо было либо исправить, либо учесть.

Ванс отправился к зарослям молодого ивняка у межи. Его взгляд быстро выбрал стволик — потоньше и с развилкой, для подпорки под яблоню. Несколько точных ударов топором — и заготовка была готова. Он очистил её от мелких сучков, скинул в сторону и вернулся к сараю. Там выбрал полешко под столбик и тоже отнёс на двор. После можно и к дровнику. Работа рутинная, почти медитативная.

Ритмичный стук колуна, раскалывающего чурбан, заполнил двор. В этом звуке была своя ясность и порядок. Именно на его фоне и проступили сначала неясные голоса — громкие, перебивающие друг друга, доносившиеся со стороны соседского подворья. Спор. Ванс на миг замер, прислушиваясь. Ни криков о помощи, ни плача. Просто громкая, агрессивная бравада, перемешанная со смехом, в котором не было веселья. Он покачал головой и снова взмахнул колуном. Не его дело. Если Фома позовёт — поможет. А пока — пусть сами разбираются.

Он доколол последнее полено, сложил аккуратную поленницу у стены сарая и вытер лоб рукавом. Стоило ему сделать пару шагов от дровника к дому, как трое вышли из-за угла соседской избы и направились прямо к его воротам. Не со стороны поля. Эта новость обрадовала его.

Ванс на мгновение застыл, оценивая. Трое. Одеты не по-деревенски — ткани поплотнее, покрасивее, но сидят на них криво, неудобно, будто надетые впервые. Походка развязная, плечи расправлены с преувеличенной важностью. Шли, не глядя под ноги, сбивая каблуками комья земли.

Они остановились у его калитки, даже не потрудившись её открыть, а просто облокотившись на неё сверху, как хозяева, осматривающие свои владения. Их взгляды скользнули по нему, по двору — быстрый, поверхностный осмотр, полный снисходительного пренебрежения. Один, что повыше и пошире в плечах, жестом показал на Ванса, что-то сказал своим, и все трое усмехнулись. Усмешка была плоской, наглой, лишённой тепла.

Ванс повернулся к «гостям». Руки его были свободны. Он не сделал ни шага вперёд, не скрестил руки на груди. Он просто стоял и ждал, как ждут непогоды, когда первые тяжёлые капли уже брызнули в пыль, а туча ещё только нависла над крышей. Эти трое были именно такой грозой — шумной, чужой и совершенно ненужной на его выметенном дворе.

Калитку они открыли не рукой, а пинком — та с треском отлетела, ударившись о столб. И вошли, не спрашивая. Трое. Распределившись, как по ритуалу, будто занимали привычные позиции.

Один с топором — коренастый, с тупым, самоуверенным лицом — шёл слева, постукивая боком лезвия по бедру. Справа шагал другой, вертя в руках короткую, окованную железом палицу. Его глаза бегали по двору, выискивая что-нибудь ценное или хрупкое, во что можно ткнуть. А по центру, в двух шагах впереди, двигался третий — тот, что без видимого оружия в руках. Он и был главным. Одежда на нём была самая дорогая — кожаный ремень с бляхой, сапоги со скрипом, но всё это сидело на нём как на чужаке, купленное вчера и ещё не обмятое. На поясе у каждого, нарочито выдвинув рукоять вперёд, торчал нож. Не хозяйственный тесак, а именно боевой клинок — для демонстрации, а не для дела.

Они окружили Ванса полукругом, встав между ним и домом, отрезая путь к сараю. От них пахло липкой бравадой, что рождается от ощущения безнаказанности. Ну и немного алкоголем. Совсем чуть-чуть.

Тот, что был в центре, остановился, упёр руки в боки. Его лицо искривило снисходительной, брезгливой усмешкой.
— Ну что, почтенный, — начал он, и голос его звучал громко, наигранно-веско, будто он выступал перед толпой, а не перед одним молчаливым мужиком во дворе. — Не трудись попусту. Мы тут всё осмотрели. Ваше захолустье… — он пренебрежительно махнул рукой, — нуждается в сильной руке. В защите от всяких… неожиданностей.
Он сделал паузу, ожидая реакции. Ванс молчал.
— Мы, можно сказать, миссионеры, — продолжал заводила, самовлюблённо выпрямляясь. — Пришли сюда, чтоб цивилизацию нести. Порядок наводить. Вы, местные, жили тут как слепые котята, в своём дерьме. Мы вас под крыло берём. Под нашу, так сказать, опеку.
Тот, что с топором, хихикнул. Тот, что с палицей, ухмыльнулся, похаживая с ноги на ногу.
— А за опеку, ясное дело, платят, — главарь сменил тон на лже-отеческий, но в глазах засверкала жадная искорка. — Скромную мзду. Часть урожая, скотинку… В общем, что есть. Мы не жадные. Мы — справедливые. Мы тут теперь за вас всё решим, всем распорядимся. И ты, — он указал пальцем прямо в грудь Вансу, — должен быть благодарен. Мало того, что мы, избранные, снизошли до вашей жалкой деревушки, так ещё и лично к тебе заявились. Это честь для тебя, старик. Сами боги послали нам в руки этот мир… чтобы прибрать его к рукам. Мы его герои. Ну? Что молчишь? Осознаёшь свою удачу?

Он стоял, слегка откинув голову, глядя на Ванса сверху вниз, полный непоколебимой уверенности в том, что он — герой эпоса, а перед ним — всего лишь фон, податливый и благодарный реквизит. Воздух вокруг него, казалось, звенел от самомнения и глупой, игровой патетики.

Ванс молчал. Он смотрел на них не как на угрозу, а как на пустое место — досадную помеху, вроде внезапно налетевшего шквалистого ветра, который мешает сложить аккуратную поленницу. Его взгляд был плоским, без интереса, будто он мысленно уже вернулся к подпорке для яблони.

Это молчание, эта абсолютная невовлечённость, действовала на них, как соль на рану. Их напускная важность рассыпалась в пустоте.
— Чего, язык проглотил, дед? — рявкнул тот, что с топором, делая шаг вперёд. Его лицо покраснело от злости.
— Ты нас слышишь, червь земляной? — зашипел главарь, его маска сползла, обнажив голое высокомерие. — С тобой избранные говорят!

Ванс медленно перевёл взгляд с одного на другого. Наконец его губы шевельнулись. Голос прозвучал тихо, спокойно, но с той же незыблемой твёрдостью, с какой он говорил сыну о сорняках.
— Топайте отсель. Работать мешаете. Вам здесь не рады.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом они взорвались.
— Ах ты, дерьмо деревенское! — взревел главарь, и его лицо исказила чистая, неподдельная ярость. — Берега попутал! Пора урок преподать! Гасим!

Тот, что с палицей, рванулся первым. Он был ближе всех. Его движение было резким, но грубым — замах наотмашь, всем телом, чтобы снести голову. Палица с воем рассекла воздух.

И Ванс перестал быть крестьянином.

Он влился в атаку. Его левая рука взметнулась вверх не для блока, а для захвата. Пальцы, привыкшие чувствовать малейшую шероховатость на дереве, с железной точностью сомкнулись на запястье бьющей руки в момент замаха, до того, как удар набрал силу. Одновременно его правое плечо врезалось в подмышку нападающего, а нога, сделав короткий, невидимый подсекающий выпад, выбила опору из-под его ног. Это не был бой. Это была мгновенная перестройка чужого неуравновешенного тела в неудобное положение. Раздался хруст, больше похожий на треск сухой ветки, — вывихнутое плечо. Палица с глухим стуком упала в пыль, а её бывший владелец, издав кряхтящий выдох, рухнул на колени, схватившись за неестественно вывернутую руку.

Всё произошло за один вдох. Тот, что с топором, только ахнул, видя, как его товарищ сложился. Он инстинктивно бросился вперёд, занося топор для рубящего удара. Ванс уже двигался, используя падающее тело первого как ширму. Он не стал уворачиваться от топора — он шагнул навстречу, внутрь дуги замаха. Его ладонь ребром врезалась в основание горла нападавшего, сбивая дыхание и голос в клокочущий хрип. Другая рука, быстрая, как плеть, наложилась на рукоять топора и провернула её с такой силой, что пальцы коренастика хрустнули и разжались. Топор, теперь уже в руках Ванса, описал короткую, страшную дугу. Но не лезвием. Тяжёлая, окованная железом задница обуха со звонким стуком встретилась с височной костью. Глаза нападавшего закатились, и он рухнул на землю, как мешок с зерном, не успев издать ни звука.

От первой атаки до падения второго прошло не больше трёх секунд.

Главарь, который секунду назад был «героем эпоса», застыл с открытым ртом, его рука инстинктивно потянулась к ножу на поясе. Но его взгляд встретился со взглядом Ванса. И в этих глазах он не увидел ни ярости, ни азарта, ни даже презрения. Он увидел холодную, безжалостную техничность. Как у плотника, оценивающего кривой сук, который нужно обрубить.

Он выхватил нож с диким воплем, пытаясь зарядить себя отчаянием. Его бросок был отчаянным, нецелевым. Ванс даже не сдвинулся с места. Он просто отклонил корпус на сантиметр, и клинок пролетел мимо, разрезав воздух. В следующее мгновение рука Ванса, всё ещё сжимавшая топор, опустилась. Обух снова проделал свою короткую работу, на этот раз по руке, выбивая нож. Затем тыльной частью рукояти стукнул в лоб. Пафосный «избранный» беззвучно осел в пыль, будто из него выдернули стержень.

Тишина. Только тяжёлое, хриплое дыхание первого нападавшего, корчившегося от боли. В воздухе медленно оседала взметённая пыль. Ванс стоял среди них, дыша ровно. Он бросил чужой топор рядом с его прежним хозяином, внимательно, хозяйским взглядом окинул результат. Ничего не сломано. Ну, кроме их спеси. Всё чисто. Аккуратно. Они не разбойники. Просто дурачки. Заигравшиеся дети, которые выросли телом, но не умом.

Развернувшись, селянин пошёл к сараю, где лежала верёвка для вязки снопов.

Из сарая он вышел с крепкой, знакомой верёвкой из кручёного лыка. Подошёл сначала к тому, что с вывихнутым плечом. Тот заскулил, пытаясь отползти, но Ванс молча присел, резким движением вправил ему плечо, перекинул ему руки за спину и быстрыми, чёткими движениями связал запястья. Узел был специальным — тугим, нераспускающимся, с петлёй, чтобы не перетянуть кровь, но и не вывернуться. Потом перешёл к тому, что лежал без сознания, и так же, без суеты, связал и его. Главаря перевернул на живот и стянул локти за спиной тем же надёжным узлом, проверяя затяжку большим пальцем.

Затем, как заправский грузчик, он поднял сначала одного, потом другого, перекинув через плечо. Нес их не как людей, а как тюки с соломой — вес знакомый, работа привычная. Отнёс к изгороди у дороги и сбросил в придорожную канаву, где обычно складывали сор и сухие ветки. Третьего, того, что стонал от боли в плече, взял под мышки и оттащил туда же, уложив рядом с товарищами. Аккуратно, чтобы не повредить им ещё больше, но и без тени жалости. Просто убрал мусор с рабочего места.

Когда он уже развернулся, чтобы идти, из канавы донёсся хриплый, полный боли и дикого непонимания голос:
— К-кто ты… Да кто ты такой?! — это спрашивал единственный не потерявший сознание.

Ванс остановился, обернулся. Взгляд его скользнул по трём связанным фигурам. Он пожал плечами, простым, будничным жестом.
— Селянин я, — произнёс он тихо и ясно. — Сорняки пропалываю. Вот, три крупных только что вырвал.

И повернулся к своему двору. К недопитому ивовому чаю, что остывал на табуретке. К полешку, что нужно было обтесать в столбик. К яблоне, ждущей подпорки. День был в разгаре, а работа — она всегда ждала. Он поднял столбик, перехватывая баланс, и снова пошёл по делам. Всё как обычно. Просто во дворе стало немного чище.

От автора

Я только начинаю осваивать магию слов, так что тапками сильно не кидайтесь — они больно кусаются. Но если вы готовы исследовать со мной этот мир, буду вам искренне рад.