Семена

Потом стали пропадать взрослые. Евгений Иванович, музыкант. Алексей Геннадьевич, физрук нашей школы. Лидия Михайловна, следователь.

Страшно, конечно. Но мы-то знаем: такова жизнь, она не нами придумана. Выход один: приспособиться.

А тут, в парке, птички поют. Солнце пробивается сквозь кроны деревьев. Листья сияют, будто полупрозрачные стёклышки сложной зелёной мозаики. Деловито жужжа, носятся жуки, бабочки порхают.

Словно ничего не происходит…

Мир — он такой! Ничем не проймёшь, ко всему привык, всё стерпит.

Танька сидит, тупо уставившись вдаль. Военные говорят: «взгляд на две тысячи ярдов». Не видит она ни жуков, ни цветочков. Слюни б ещё распустила! Бесит!

Я разрисовываю маркером руку — пронзённое кинжалом сердце и кровь, кровь… Глупо, знаю. Но вы тоже поймите: возраст, романтика. Сами были такими!

Илья роется садовым совочком. Аккуратно снял дёрн и ямку копает. Он — ничего, но из благополучной семьи, жизни не видел.

В школе учат, что семена добра прорастут. Посмотрим…

Илюшка втыкает совок, разгибается, стирает рукавом пот.

— Жара б…ть! Ну всё! Не буду больше копать!

Таньке плевать, а я говорю:

— Ну ты лентяй! Всех подставишь!

Но спорить не собираюсь.

Достав из рюкзака пакет, разворачиваю. Тщательно вытираю рукоятки ножей. Завернув обратно, кидаю в ямку. Илья закапывает, уложив сверху дёрн.

Разумеется, на оружии что-то осталось. Ниточки с моей кофты, частицы Танькиной кожи. Но костры жечь — ломает, а пруда у нас нет.

Плевать! Взрослые — они же тупые!

Евгений Иванович, отец Ильи, отравивший мать ради наследства. Алексей Геннадьевич, физрук нашей школы, трахнувший Таньку в вонючей раздевалке. Лидия Михайловна, добрая одинокая женщина, отмазавшая физрука.

Я отворачиваюсь, повернув на всякий случай и Таньку.

Расстегнув джинсы, Илья поливает закопанное. Пусть прорастает!