Семейное древо

Выше! Выше! Тянутся тонкие ветви. К солнцу! К солнцу! Свежие листочки вздрагивают от лёгкого ветерка. Щекотно! Вольно... По артериям ствола поднимается сок. Гудит, поёт: "Мило! Мило!" Корни вросли, вжились глубоко в землю — там тепло, влажно, сытно. Корни раздались вширь, укрытые слоем почвы, как одеялом. Надежно. Устойчиво. Крепко. Почва поросла травой. Привет, соседка! На траве, прижавшись щекой к стволу, сидит мальчик Мило и видит сны.

Он видит девочку с русыми косичками. Она держит в руке надкусанное яблоко. По телевизору идет мультфильм, мелькают яркие краски, но девочка не смотрит.

— Папа, почему мы не можем похоронить маму по-человечески?

Её отец, мужчина с короткими курчавыми волосами, опускает газету.

— Что значит, по-человечески? — он растерян.

— Ну, как делают все люди, — девочка лишь раз взглядывает на него и прячет глаза.

— Кто тебе это сказал?

— Что сказал?

— Что маму надо похоронить по-человечески? — мужчина чуть повышает голос и умолкает, чтобы взять себя в руки.

У девочки белое лицо. Неподвижное, словно замороженное. Отец пытается заглянуть ей в глаза. Ему мешает тень от ресниц. Он смотрит, нет ли на ресницах влаги. Но девочка не плачет.

— Тетя Ирэна, — говорит она наконец.

Перед внутренним взором Мило мелькает образ улыбчивой женщины со светлыми кудряшками и громким голосом. Соседка. Она всегда дает девочке конфетку. И сегодня дала. Конфетка до сих пор лежит у неё в кармане.

— Тетя Ирэна! — восклицает отец в сердцах. И опять молчит пару секунд. — А она объяснила тебе, что это такое — похоронить по-человечески?

Он делает паузу, чтобы дочь могла ответить. Но замороженная девочка нема, как лёд. Тогда отец продолжает:

— Это значит положить в гроб, опустить в яму, засыпать землёй, поставить сверху могильную плиту…

В его голосе слышны истерические нотки.

Девочка этого не замечает.

У неё в руке яблоко. Кромка надкуса начинает увядать. Она держит плод слишком долго.

— ...камень, холодный камень, — сокрушается отец. — Как будто мы согласны с тем, что её нет. Как будто мы отказались от неё!

Он смотрит на девочку, ждёт хоть какой-то реакции.

— Вера, ты меня понимаешь? — спрашивает он. — Я хочу, чтобы ты понимала, почему я это делаю. Я хочу, чтобы Лидия... чтобы твоя мама осталась жить. Чтобы мы приходили к ней, смотрели, как она растет, как распускаются листья на её ветках. Мы будем разговаривать с ней, и она...

— С деревом? — перебивает девочка.

— С живым деревом, — отвечает отец. Он старается быть терпеливым. — С ясенем, в генетическую структуру которого добавлена ДНК твоей мамы. Я объяснял тебе, что такое ДНК и что такое гены. Помнишь?

Девочка слегка наклоняет голову.

Отец переводит дух.

Девочка говорит:

— Дерево или камень — какая разница?

Мужчина поднимается с дивана.

— Хорошо. Сейчас я вызову такси, и мы с тобой съездим в одно место.

— Какое?

Мгновение отец колеблется, но всё-таки отвечает:

— На кладбище.

Он ждёт, что девочка спросит зачем. Ждёт напрасно.

— Я сейчас... — он приостанавливается в дверях гостиной. — А ты пока доешь яблоко.

Девочка смотрит на яблоко, кладет его на край журнального столика и накрывает отцовской газетой.

"Мило! Мило!" — гудит дерево. "Я здесь, бабушка!" — отвечает мальчик.

Шофёр такси украдкой поглядывает на притихшую девочку на заднем сидении. Худенькое снежное личико, опущенные глаза. За всю дорогу она не сказала ни слова и ни разу не взглянула в окно. А ведь дети любят смотреть в окно. Шофёр сочувственно вздыхает и отводит взгляд.

За чугунной калиткой чисто и тихо. Только в отдалении слышатся голоса. Какие-то люди… Девочке всё равно. Её отца раздражает шум. Они идут по тенистым аллеям мимо теснящихся надгробий, мимо низких узорчатых оград, мимо высоких, тёмных от времени памятников вглубь кладбища, туда, где нет ни деревьев, ни кустарников, и солнце смотрит в затылок тяжёлым взглядом. Отец поднимает голову и недовольно щурится. Даже девочка на миг вспоминает об оставленной дома кепке.

Перед ними шеренги могил. Аккуратные холмики, отмеченные скромными каменными плитами с именами и датами. Кое-где попадаются портреты и короткие эпитафии, нанесённые мелким шрифтом. Девочка не наклоняется, чтобы прочесть их. Не рассматривает лица на портретах.

Вдоль ряда могил проложена асфальтовая дорожка. Мужчина и девочка сворачивают с неё на узкую тропу. Расстояние между погребениями здесь совсем мало, и посетителям приходится идти след в след, чтобы не наступить на чьё-нибудь последнее пристанище. Мужчина останавливается.

— Вот. Здесь лежит твой дедушка. Он умер, когда ты была совсем маленькой.

— Дедушка Ярослав, — произносит девочка.

Его могила ничем не отличается от других. На серой плите маленький круглый портрет. Почему-то чёрно-белый. Девочка видела дедушку Ярослава на фотографиях в бабушкином альбоме и дома на видеозаписях, но мужчина с портрета не походит на него. Серое лицо под прозрачным пластиком лишено индивидуальности. Человек, которого нет.

— Однажды мы привозили тебя сюда, — говорит отец. — Тебе было пять. Помнишь?

Девочка качает головой.

— Ты всё время жаловалась, что тебе скучно и хочется пить и что у тебя устали ножки. С нами была бабушка. Твоё поведение очень расстроило её. На обратном пути она даже расплакалась.

Девочка смотрит на могилу из-под опущенных ресниц. Её губы плотно сжаты.

— Тебе неинтересно — почему? — спрашивает отец.

— Потому что я капризничала, — отвечает девочка.

Отец подавляет вздох, глядит вдаль.

— Видишь ли, — говорит он, — бабушка очень любила дедушку, и ей так же плохо без него, как нам с тобой без мамы… Она до сих пор часто приезжает сюда, проводит у могилы два-три часа, разговаривает с надгробным камнем, плачет и целует его, как если бы это был дедушка. Ты её единственная внучка, и ей казалось, что ты поймешь её скорбь, ощутишь особой дух этого места. Или, быть может, незримое присутствие Ярослава. Ты же его плоть и кровь. Мы с мамой не разделяли её ожиданий, но решили, что тебе пора побывать на могиле деда. Ничего хорошего из этой затеи не вышло, — заканчивает отец мрачно.

— Я была маленькой, — произносит девочка. Она понимает, что должна чувствовать себя виноватой, но не чувствует. И ждёт, что её будут ругать.

— А сейчас? — допытывается отец. — Сейчас ты ощущаешь какую-то связь с дедушкой? Думаешь, он слышит тебя?

Девочка низко опускает голову.

— Ничего ты не ощущаешь! — восклицает отец. Девочка не может понять, доволен он или рассержен. — Не ощущаешь, потому что ты никогда не знала дедушку Ярослава, а здесь его сейчас нет! В могиле лежат только органические останки, которые давно превратились в…

Он запинается на полуслове и вздрагивает, словно от испуга. Когда он заговаривает опять, его голос звучит глухо:

— Это просто символ. Условность. Дань традиции. Понимаешь?

Вдалеке видны холмы, похожие на горбы огромных верблюдов. По одному из них что-то ползет. Трактор или очень медленная машина. Как ей удается двигаться вверх по крутому склону?

На самом деле девочке это не очень интересно. Но всё же интереснее того, о чём говорит отец.

— Идём, — он берет дочь за руку и ведёт обратно, туда, где над надгробьями клонят головы деревья и тень гладит по волосам прохладной рукой.

— Это некрополь, старое кладбище, — объясняет отец. — Оно признано историческим памятником и охраняется законом. Тут ничего нельзя менять. А твой дед лежит на новом кладбище. Через пару десятилетий его могилу и все другие могилы в этом секторе снесут, чтобы освободить место для новых умерших. Представь, сколько людей на Земле ушло из жизни за многие сотни лет и сколько ещё уйдёт! Всем нужно место. Поэтому кладбище периодически обновляют. Но к тому времени, как это случится, твоей бабушки тоже не станет. Некому будет плакать о дедушке Ярославе. Некуда будет прийти потомкам, чтобы почтить его память.

Девочка думает, что прогулка по кладбищу наконец закончена, но отец останавливается у высокого дерева и кладет ладонь на его шершавую кору.

— Этот дуб переживёт столетия. Однажды кто-то из твоих правнуков так же дотронется до его ствола и ощутит сопричастность с нами, своими предками. Деревья умеют чувствовать, учёные это доказали. Наверняка они умеют и помнить. По-своему. А если ДНК Лидии войдет в ткани дерева, кто знает... Но, главное, дерево станет её живым воплощением, настоящим памятником, который навевает не грусть и уныние, а радость. Потому что жизнь — это радость! Понимаешь, Вера?

Он приседает на корточки и берёт девочку за плечи.

— Послушай, дочка, мне важно знать, что ты одобряешь меня. Мы не будем хоронить маму на кладбище, мы не будем лить слёзы у холодного камня. И тем более не станем её кремировать. Мы посадим дерево, мы будем радоваться... — его голос пресекается. На глазах блестят слёзы. — Правда, Вера? Ты согласна?

Он пытается поймать её взгляд.

— Да, — говорит девочка.

Она устала, ей хочется домой. Но она уже большая и умеет притворяться.

Отец крепко прижимает её к себе.

— Ах, Вера, Вера…

Мальчик вздыхает во сне и елозит щекой по стволу, устраиваясь поудобнее.

"Мило! Мило!" — шелестит листва в вышине.

"Мило! Мило!" — поёт кровь в его жилах.

— Мило! Мило, ты что, спишь?

Встревоженное лицо перед его глазами расплылось, превратившись в мутный овал, и Мило почудилось, что в этом овале проступают черты девочки с русыми косичками. Он моргнул и окончательно проснулся.

— Мама…