Семейный оберег

Тёплый весенний день подходил к концу. Воздух в квартире был густым от аромата цветущих абрикос, смешанного с запахом маминых солений. Олег, отец, уже третий раз проверял, выключен ли газ, а мама, Ольга, закручивала последнюю банку с огурцами.

— Влад, будь осторожнее, в этих сумках стекло, — сказала она, передавая мне тяжёлую авоську.

Я кивнул, стараясь не показать досады. Меня оставляли одного. Не потому что я провинился, а потому что у тети Лены случился приступ. «Скорая уехала час назад, нам нужно быть с ней», — объяснила мама, и в её голосе была такая тревога, что спорить не захотелось. Хотя контрольная по алгебре завтра была не важнее тётиной болезни. Так они сказали.

— Ты же взрослый, — похлопал меня по плечу отец. — Шестнадцать лет. Два дня один продержишься. Ключи, телефон, еда в холодильнике. Кот Федя на балконе. Не забудь покормить.

Кот. Да, ещё и кот. Федя, старый и ленивый, мой единственный свидетель на ближайшие сорок восемь часов. Дверь захлопнулась. Звук щелчка замка отозвался в тишине квартиры, слишком громко, слишком отчетливо.Я остался один.

Первые минуты были наполнены восторгом свободы. Тишина, которую не нарушали родительские голоса. Полная власть над телевизором, компьютером, холодильником. Я включил компьютер, запустил игру — старую RPG, где мой эльф-хранитель защищал древо Света от ползучей Тени. Игра успокаивала, погружала в знакомый цифровой мир. Тишина за спиной была не пустой. Она была плотной, насыщенной привычными звуками, которые теперь обрели новый смысл. Гул холодильника стал похож на далёкое дыхание. Скрип паркета в коридоре — на осторожный шаг. Даже тиканье часов на кухне отбивало слишком медленный, тягучий ритм.

Первый звук прозвучал, когда эльф в игре сражался с орком. Негромкий, глухой удар, словно что-то мягкое и тяжёлое упало с кровати в родительской спальне. Я снял наушники, прислушался. Тишина. Наверное, Федя прыгнул со шкафа. Или книга упала. Но через десять минут раздался второй. Совсем другой — звонкий, пронзительный, с сухим шелестящим финалом. Будто разбилось стекло, и осколки упали на рассыпанную бумагу. Таких звуков в квартире быть не могло. Мама ненавидела хрупкие вещи.

Я выключил игру и встал. Ноги были ватными. Проверил все комнаты, заглянул в каждый угол. Всё было на своих местах. Ни разбитых стёкол, ни рассыпанной бумаги. Только на кухне, на полу у балконной двери, лежал Федя. Он не спал. Он сидел, уши прижаты к голове, взгляд прикован к тёмному коридору.

— Что ты там увидел? — прошептал я.

Кот не отреагировал.

К вечеру напряжение нарастало, как давление перед грозой. Я пытался смотреть видео на YouTube, читать, но внимание расползалось. В стекле тёмного телевизора напротив я поймал отражение — не своё. Мелькнувшую за спиной тень. Длинную, тонкую, которая не должна была отбрасываться ни одним предметом в комнате. Я резко обернулся. Никого. Но воздух в комнате стал холоднее, и в нём висел сладковато-гнилостный запах, как от мокрой земли и старой листвы.

Позвонил родителям. У тети Лены всё сложно, они ночуют в больнице. «Держись, сынок. Завтра к обеду будем». Голос мамы звучал более усталым, чем утром.

Ночь вползла в квартиру, густая и непрозрачная. Я включил все лампы, но свет стал каким-то плоским, не рассеивающим тени, а подчёркивающим их. Тот запах — земли и тления — усиливался. Он шёл из родительской спальни.

Дверь была приоткрыта. Не настежь, а ровно настолько, чтобы внутрь можно было просунуть ладонь. Я приник к замочной скважине. Холодный металл обжёг лоб.

В комнате, освещённой только тусклым светом уличных фонарей, что-то двигалось. Это не было силуэтом. Это была сама тьма, сгустившаяся до плотности жидкости. Она пульсировала на родительской кровати, её формы теряли очертания, расплывались и снова собирались. Я разглядел длинные, костлявые отростки, которые с болезненной нежностью рылись в складках одеяла, словно искали тепло спящих тел. От неё исходил тот самый запах — могильной сырости и чего-то старого, забытого в темноте. Я судорожно сглотнул. Звук был оглушительно громким в тишине.

Движения в комнате замерли. Затем чёрная масса медленно, с тихим, похрустывающим звуком, словно ломались сухие ветки, повернулась к двери. Из глубины тьмы на меня уставились две пустоты — не глаза, а места, где глаза должны были быть.

Я отпрянул от двери так резко, что ударился плечом о косяк. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я побежал на кухню, к единственному телефону, к выходу, к свету. Захлопнул дверь, прислонился к ней спиной. Дыхание срывалось.

Из-за двери, сквозь дерево, донёсся голос. Но не один.Он звучал как наложение нескольких шёпотов — мужского, женского, детского. Искажённый, но жутко знакомый. В нём угадывались обертоны маминого голоса, бабушкиного, моего собственного, записанного когда-то на старый диктофон.

— В-вот… т-ты… с-здесь…

Я вжался в дверь, не в силах пошевелиться.

— Уходи! — выкрикнул я, и голос сорвался на визг. — Уходи отсюда!

Я стукнул кулаком по двери. Раз. Два. Тишина за дверью стала абсолютной. Даже привычный гул дома стих. Затих и Федин шорох на балконе. Мне стало страшнее этой тишины, чем от любого звука. Я просидел на кухне до рассвета, прижав к груди кухонный нож, который даже не вспомнил, как взял. Кофе, который я сварил, чтобы не уснуть, остыл. Я смотрел на слабеющую тьму за окном, на первые проблески серого утра, и думал об одном: нужно проверить Федю.

Когда солнце окончательно разогнало ночь, я нашёл смелость открыть балконную дверь. Федя лежал на своём коврике, свернувшись клубком, и спал мирным сном.

В полдень вернулись родители. Усталые, помятые, но с облегчением на лицах — тетя Лена пошла на поправку.

— Сынок, как ты? — мама обняла меня, и от её привычного запаха духов и стирального порошка у меня свело желудок.

Я рассказал всё. Несвязно, сбивчиво, опуская детали, которые казались безумием. Про звуки. Про тень. Про голос за дверью. Мама слушала, не перебивая. Лицо её постепенно теряло усталую нежность, каменело. Она не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к окну, к солнечному двору, но видела она нечто другое.

Отец, обычно первый, кто отмахивался от «детских страшилок», молчал. Он снял очки, медленно протёр их платком, снова надел. Когда я закончил, в квартире повисло тяжёлое молчание. Мама, наконец, перевела взгляд на отца. Они обменялись долгими, пустыми взглядами, в котором не было ни удивления, ни недоверия. Было что-то иное — старое, затаённое знание.

— Наверное, тебе показалось, — наконец сказала мама. Голос её был слишком ровным, слишком спокойным, будто заученным. — От усталости. От одиночества. Иди, помоги отцу сумки разгрузить.

Я кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от леденящего недоумения. Я повернулся, чтобы идти в прихожую, и в этот момент увидел это. На стене, в луче послеобеденного солнца, чётко отбрасывалась тень от папиного пальто, висевшего на вешалке. Но тень была неправильной. Слишком длинной. Слишком тонкой. И у неё было слишком много суставов на тех местах, где должны быть руки. На секунду, всего на долю секунды, тень замерла в неестественном, угловатом изгибе, повторив то движение, что я видел прошлой ночью в замочной скважине. Потом отец прошёл мимо, заслонив свет, и тень снова стала просто тенью от пальто.

Я замер на пороге, не в силах сделать шаг. За спиной я слышал, как мама тихо, однотонно повторяет заговор, который я слышал только однажды — от бабушки, много лет назад, перед её смертью. Отец молча ставил сумки на пол, его лицо было обращено ко мне, но взгляд смотрел куда-то сквозь, в какую-то точку в прошлом. И я понял. Они знали. Они всегда знали. Ночь не закончилась. Она просто ждала, когда снова погаснет свет.