Семь дней из жизни эльфа

«Он вовсе был не гиббелин
И совсем не гвельф
В колокольчике лесном
Жил крылатый эльф
Был папа его ангел
А дедушкой был бес
На стрекозьих крыльях эльф
Облетал свой лес»

Эжен Клаксон (Евгений Лищенко), «Эльф»

Совет старейшин собирался в полдень, когда тени самые короткие и ложь труднее всего спрятать.

Тиль знал это правило с детства. Знал и другое: если совет назначает встречу на полдень, значит, ложь уже свершилась и речь пойдет только о том, как красиво ее преподнести. Он стоял в приемной, прислонившись спиной к стене, и рассматривал трещины в коре векового дуба, внутри которого были вырублены дворцовые покои. Трещины напоминали карту высохшей реки — чем дальше от источника, тем мельче становились ответвления, пока совсем не исчезали в никуда.

— Войдешь, когда позовут, — сказал привратник, даже не взглянув на него.

Привратник был старым, настолько старым, что его крылья давно превратились в два бесформенных отростка за спиной, похожих на сломанные куколки бабочек. Он сидел на корточках у входа и чистил медную бляху какой-то жесткой травой. Бляха не блестела. Трава оставляла на металле длинные серые полосы.

— Я знаю порядок, — ответил Тиль.

— Ты знаешь только то, что тебе позволили узнать. Это разные вещи.

Тиль промолчал. Спорить с привратниками было бесполезно — они видели столько правителей, столько советов, столько войн и перемирий, что давно перестали придавать значение словам. Они верили только в ритуалы. В полдень. В медные бляхи. В то, что если тереть достаточно долго, рано или поздно появится блеск.

Внутри зала что-то глухо стукнуло — то ли кулак по столу, то ли упавшее тело. Тиль напрягся, но привратник даже не поднял головы.

— Сидишь тут и думаешь: зачем позвали? — спросил он равнодушно. — Думаешь: наверное, хотят поручить важное дело. Или наказать. Или проверить на верность.

— Я ничего не думаю, — сказал Тиль.

— Врешь. Все вы думаете. Для того и существуете, чтобы думать. А мы существуем, чтобы чистить бляхи. И знаешь, чья жизнь дольше?

Тиль не ответил. Он смотрел на трещины в коре и пытался вспомнить, когда в последний раз пил воду из источника у восточной границы. Месяц назад? Два? Источник был целебным, эльфы приходили туда заживлять раны — не телесные, а те, что остаются после долгой зимы, когда солнца мало, а чужих смертей слишком много. Тиль не любил источник. Вода там была холоднее, чем где-либо, и от нее сводило челюсть. Но сейчас он вдруг понял, что хочет пить. Очень хочет. Так, что пересохло в горле.

— Скоро, — сказал привратник, будто прочитав его мысли.

Дверь открылась ровно в полдень.

Тиль вспомнил старую легенду. Ее рассказывали каждому эльфенку, едва тот начинал понимать слова.

Король Лаэрэс, отец принцесс, ушел на восток триста лет назад. Не на войну — на поиски. Говорили, что ему приснился сон: будто за горами, за болотами, за мертвыми землями есть источник, вода которого дает не жизнь, а понимание. Истинное понимание всего. Король хотел стать мудрым — настолько мудрым, чтобы его народу больше никогда не грозила опасность.

Перед уходом он оглянулся на своих маленьких дочерей, которые уже тогда были неразлучны, но так непохожи — одна тянулась к свету, другая к темноте. И он придумал порядок, чтобы они никогда не стали врагами: днем будет править одна, ночью — другая. А встречаться им только на рассвете и на закате, чтобы помнить друг о друге, но не мешать. «Так вы всегда будете вместе, но никогда не поссоритесь», — сказал он.

Он не вернулся.

Принцессы росли, учились править каждая в свое время. А Совет старейшин, бывший при короле совещательным органом, постепенно забрал себе настоящую власть. Формально — регентство до совершеннолетия принцесс. Только совершеннолетие наступило очень давно, а Совет не спешил отдавать то, что успел прибрать к рукам.

А теперь одна из принцесс исчезла, и Тиль начинал понимать, что Совет тут замешан куда глубже, чем хочет показать.

Внутри зала было темно. Не потому, что экономили свет — эльфы вообще не знали, что такое экономия, они просто жили так, как жили всегда, и свет для них был такой же данностью, как воздух. Темнота была другой: она словно сочилась из стен, из корней, из самих тел старейшин, сидящих полукругом.

Тиль насчитал семерых. Седьмой, самый дальний, почти растворялся в тени, и Тиль не сразу понял, что это не старейшина, а старейшина, женщина, хотя при тусклом свете гниющих светлячков в стеклянных колбах различить возраст и пол было трудно.

— Подойди, — сказал тот, кто сидел в центре.

Тиль подошел. Пол под ногами был живым — корни дуба переплетались так плотно, что образовывали идеально ровную поверхность, но сквозь тонкую кору чувствовалось движение сока. Дерево дышало. Дышало тяжело, как старый зверь перед смертью.

— Ты знаешь, зачем тебя позвали? — спросил центральный.

Его звали Аспен Третий. Или Пятый. Тиль никогда не запоминал порядковых номеров старейшин — они менялись так часто, что проще было ориентироваться по голосам. Голос Аспена был низким и скрипучим, как несмазанная петля. Когда он говорил, казалось, что сейчас что-то сломается.

— Нет, — ответил Тиль.

— Это хорошо. Если бы ты знал, нам пришлось бы тебя казнить.

Никто не засмеялся. Шутка не была шуткой.

— Восточный источник умер, — сказала женщина в тени. Голос у нее был молодой, но усталый. — Сегодня на рассвете стража нашла его сухим.

Тиль почувствовал, как внутри что-то сжалось. Источник не мог умереть. Он питался от подземных вод, которые шли из-под гор, из владений гномов, и воды эти были вечными — так говорили предания, так учили старейшины, так знал каждый ребенок в королевстве.

— Это невозможно, — сказал Тиль.

— Мы тоже так думали, — ответил Аспен. — Поэтому послали проверяющих. Троих. Двое не вернулись. Тот, кто вернулся, ничего не помнит. Совсем. Он сидит сейчас в нижних камерах и повторяет одно слово. Угадай какое.

— «Птица», — сказал Тиль, сам не зная почему.

Старейшины переглянулись. В темноте это выглядело как движение масляных пятен по воде.

— Откуда ты знаешь? — спросила женщина.

Тиль не знал. Слово пришло само, всплыло откуда-то из глубины, где обычно хранятся сны, которые не снятся, но оставляют после себя липкое беспокойство.

— Не знаю. Просто сказал.

— Ты был там три дня назад, — сказал Аспен. — Патруль видел тебя у восточной границы. Ты шел вдоль ручья, в сторону источника. Что ты там делал?

Тиль попытался вспомнить. Три дня назад он действительно выходил в патруль — обычный обход, обычная скука, обычные полтора часа полета вдоль границы, пока не начинало темнеть. Но что было потом? Он помнил, как вернулся. Помнил, как поужинал. Помнил, что спал плохо, все время просыпался от чувства, что кто-то смотрит в окно. А сам источник? Он не подходил к источнику. Или подходил?

— Я не помню, — честно сказал Тиль.

— Ты не помнишь, что делал три дня назад?

— Я помню патруль. Помню, что летел вдоль границы. Источника не помню.

Старейшина слева от Аспена — старый, с крыльями, подвязанными серебряными нитями, чтобы не волочились по полу, — наклонился вперед.

— Ты понимаешь, как это выглядит? Трое посланных. Один вернулся пустым. Ты был там последним из здоровых. И ты ничего не помнишь.

— Я понимаю, — сказал Тиль. — Но я действительно ничего не помню.

— Мы тебе не верим, — просто сказал старейшина.

— Я знаю.

Тиль стоял и смотрел на них. Семь фигур в полумраке. Семь пар глаз, которые видели слишком много смертей, слишком много предательств, слишком много лжи. Они не верили никому. Они даже друг другу не верили — Тиль знал это точно, потому что каждый из них держал при себе личную стражу и никогда не ел за одним столом с остальными.

— Мы не можем тебя казнить, — сказала женщина. — Пока не можем. Потому что если ты не врешь, то ты единственный, кто видел источник живым и вернулся. Почти вернулся.

— Почти?

— Ты вернулся, но что-то с тобой не так. Ты сам это чувствуешь? — спросила она.

Тиль промолчал. Он чувствовал. С того самого утра, когда проснулся в своей постели и понял, что не помнит, как ложился спать, он чувствовал. Что-то сдвинулось. Что-то важное выпало из памяти, как выпадает камень из кольца, и теперь на его месте пустота, которую хочется трогать языком, но языком пустоту не потрогать.

— Принцесса Ночи хочет тебя видеть, — сказал Аспен. — Сегодня. Сразу после совета.

— Зачем?

— Не нам спрашивать. Нам — приказывать. А тебе — исполнять.

Тиль посмотрел на женщину в тени. Она не отводила взгляда. Глаза у нее были светлые, почти белые, и в них не читалось ничего — ни жалости, ни интереса, ни угрозы. Пустота. Такая же, как у него внутри.

— Я пойду, — сказал Тиль.

— Конечно, пойдешь, — ответил Аспен. — Ты же эльф. Вы все идете туда, куда вам скажут. Вопрос в том, вернешься ли ты.

Он махнул рукой. Аудиенция закончилась.

Тиль вышел в приемную. Привратник все еще сидел на корточках и тер бляху. Металл наконец начал слабо поблескивать.

— Долго ты, — сказал привратник, не поднимая головы. — Я уж думал, не выйдешь.

— Вышел.

— Это хорошо. Те, кто не выходят, обычно плохо кончают.

Тиль остановился.

— Ты что-то знаешь об источнике?

Привратник поднял голову. Глаза у него были мутные, как у очень старых собак, которые уже почти ничего не видят, но все еще слышат запахи.

— Я знаю только то, что вижу, — сказал он. — А вижу я бляху. Она блестит. Значит, день прошел не зря. А источник... источник был там, где ему положено быть. Теперь его нет. И что мне с этого?

— Ты ничего не боишься?

— Боюсь. Очень боюсь. Но бляха блестит, а это главное.

Тиль пошел к выходу. В спину ему донеслось:

— Принцесса Ночи не любит, когда опаздывают. Она вообще мало что любит. Но когда опаздывают — не любит точно.