Семь Ликов Безумия

Тишина в подземелье была иного качества, чем на поверхности. Наверху бушевали бури, рушились здания и кричали люди, но здесь, на глубине, равной погребению собора, царила гробовая, давящая немая сцена. Воздух был спертым и холодным, пахнущим влажным камнем, пылью и… озоном. Сладковатым, едким запахом распавшейся магии.

Верховный Иерарх Малкор стоял перед огромным, черным как смоль обелиском, вмурованным в скальную породу. Его белые, некогда безупречные одеяния, были запачканы грязью и сажей. Тонкие, изящные пальцы, привыкшие перебирать пергаменты благословений, теперь судорожно сжимали края жреческого облачения. Его лицо, от которого веяло ледяным спокойствием даже в час казней, теперь было испещрено морщинами усталости и подавленной ярости. В глазах, глубоко запавших в орбиты, тлели угольки былого величия, но они тонули в болоте отчаяния.

Он был архитектором апокалипсиса. И теперь наблюдал, как его творение пожирает самого творца.

Светильники, питаемые остаточной энергией Цитадели, мерцали, отбрасывая прыгающие тени на стены, испещренные сложнейшими геометрическими фигурами и рунами запретных языков. Это была его последняя лаборатория. Последнее убежище. И, как он теперь понимал, его будущая гробница.

Перед ним, на семи каменных пьедесталах, расположенных в форме падшей звезды, покоились «Еретиархи».

Это не были ни скипетры, ни мечи, ни драгоценности. Они были… идеями, воплощенными в материи.

Первый "Аларих". Он представлял собой идеальную сферу из отполированного до зеркального блеска черного обсидиана. Вглядевшись, можно было увидеть в нем не свое отражение, а искаженный, идеализированный образ самого себя, того, кем мечтал стать смотрящий.

Второй "Мидас". Бесформенный сгусток мерцающего, словно ртуть, металла, который постоянно перетекал, пытаясь принять форму то монеты, то слитка, то короны, но никогда не останавливаясь.

Третий "Морвана". Застывшее облако розового тумана, в глубине которого мерцали обещания и шептались неслышные соблазны.

Четвертый "Рагнар". Зазубренный осколок вулканического стекла, от которого исходила почти физическая аура жара и нетерпения.

Пятый "Белфагор". Бледный, пульсирующий орган, похожий на сердце, от которого тянулись тонкие, похожие на жилы, нити, уходящие в камень.

Шестой "Лилит". Кривой осколок зеркала, в котором все отражения были ущербными, неполными, вызывающими щемящее чувство недовольства.

Седьмой "Нихилус". Простой, шероховатый серый камень, который, казалось, впитывал в себя весь свет и звук вокруг, создавая вакуум безысходности.

Они были его величайшим творением и его самой ужасной ошибкой. Созданные в тайных подземельях Церкви, они должны были стать совершенным оружием. Не просто уничтожать ересь, а поглощать ее, впитывать ее энергию и обращать ее против самих еретиков. Они были вакуумными насосами, призванными очистить мир от скверны.

Но они поглотили слишком много. И скверна, которую они вобрали, оказалась сильнее их конструкции. Артефакты не уничтожали грех. Они кристаллизовали его. Концентрировали. И теперь, когда Цитадель пала и системы сдерживания отказали, Еретиархи начали просыпаться. Они начинали голодать.

— Глупые… неблагодарные твари...

Прошипел Малкор, его голос сорвался в надтреснутый шепот.

— Я дал вам имена! Я дал вам силу!

Он подошел к центральному обелиску. На его поверхности были вырезаны семь углублений, повторяющих форму Еретиархов. Это был Контроллер. Устройство, созданное для управления ими, для направления их жажды.

Но Контроллер молчал. Его руны не светились. Связь была потеряна. Еретиархи больше не были инструментами. Они были голодными детьми, и их крик, неслышный для ушей, разрывал ткань реальности.

Малкор чувствовал это. Он чувствовал, как на поверхности мир погружается в хаос. Как Аларих поднимает тиранов, уверенных в своем божественном праве. Как Мидас высасывает жизнь из земель, оставляя после себя выжженную пустыню. Как Рагнар заливает города кровью. Он чувствовал каждую вспышку порока, как удар хлыста по своей собственной душе.

Он не мог этого допустить. Он не мог позволить своему творению уничтожить все, что он строил. Даже если от империи остался лишь прах, этот прах принадлежал ему.

— Система должна быть восстановлена.

Пробормотал он, больше себе, чем кому-либо.

— Порядок… должен восторжествовать.

Его решение было отчаянным и безумным. Но другого выхода не было. Он попытается провести ритуал принудительной перезагрузки. Восстановить контроль, влив в Контроллер всю остаточную энергию, что еще сохранялась в подземном комплексе, подкрепив ее… собственной жизненной силой.

Он начал ритуал.

Его голос, сначала тихий, зазвучал в гробовой тишине, наполняя зал мертвыми словами древнего языка Власти. Он чертил в воздухе сложные символы, и они на мгновение вспыхивали бледно-золотым светом, прежде чем угаснуть. Он подходил к каждому пьедесталу, касаясь их по очереди, пытаясь силой воли заставить Еретиархи подчиниться.

Сначала ничего не происходило. Лишь эхо его собственных заклинаний отвечало ему из тьмы. Но затем…

Аларих отозвался первой. Сфера из обсидиана не просто отразила его образ. Она показала его не Иерархом, а жалким, дрожащим стариком в грязных одеждах. И в этом образе не было ни капли его истинного величия. Лишь тщеславие и страх.

Малкор вздрогнул, но продолжил, стиснув зубы.

Затем взвыл Рагнар. Осколок вулканического стекла раскалился докрасна, и волна невыносимого жара ударила в Малкора. Он почувствовал, как в его жилах закипает ярость, ярость на собственную беспомощность, на непокорные творения, на весь этот неблагодарный мир.

Мидас протянул к нему щупальце ртути, словно пытаясь поглотить сам его замысел, присвоить его волю.

Морвана окутала его розовым туманом, показывая видения былого могущества, обещая вернуть ему все, если он просто… сдастся.

Лилит шептала, что другие, более слабые, правят на поверхности, пока он, великий, прячется в норе.

Белфагор пульсировал, требуя подпитки, требуя его жизни, его души.

И Нихилус… он просто давил. Тяжестью, бессмысленностью всех его усилий.

— Зачем бороться? Все кончено. Ты проиграл. Ляг и умри.

— НЕТ!

Закричал Малкор, и в его крике была вся ярость затравленного зверя.

— Я ВЕРХОВНЫЙ ИЕРАРХ! Я — ВЛАСТЬ!

Он вложил в следующий символ всю свою волю, всю свою отчаянную веру в систему, которую создал.

И это стало роковой ошибкой.

Контроллер не выдержал. Обелиск не засветился. Он треснул. Глухой, оглушительный хруст. От вершины обелиска до основания побежала черная, дымясящая трещина.

И в тот же миг связь, которую он так отчаянно пытался установить, не восстановилась. Она… разорвалась. Окончательно и бесповоротно.

Наступила тишина. Гробовая, абсолютная.

А затем Еретиархи… изменились.

Сфера Алариха не просто левитировала. Она парила в воздухе, и из нее, как из яйца, стало вытягиваться сияющее существо с осанкой короля и взглядом, отрицающим само существование других.

Ртуть Мидаса не просто переливалась. Она сжалась, сформировав низкую, приземистую фигуру с длинными цепкими пальцами и глазами-монетами.

Рагнар не просто раскалился. Он вырос в исполина из базальта и лавы, с кулаками-молотами и пастью, извергающей пепел.

Один за другим. Морвана приняла обольстительную, постоянно меняющую форму фигуру. Белфагор раздулся в бесформенную, прожорливую глыбу плоти. Лилит стала тенью с тысячью глаз, жадно впивающихся в чужие достоинства. Нихилус остался камнем, но от него теперь расходились волны парализующей апатии.

Они обрели форму. Не просто энергетические сущности. Физическую, ужасающую форму. И что страшнее, в их глазах, если их можно было так назвать, вспыхнул разум. Не слепая ярость инструмента. Холодный, расчетливый, собственный разум.

Они медленно повернулись к Малкору. Все семеро.

Существо Аларих посмотрело на него. Его взгляд был не гневным. Он был… преисполненным презрения. Как на насекомое.

— Архитектор.

Прозвучал голос. Он исходил не из уст, а родился прямо в сознании Малкора, и был он сладким, как мед, и холодным, как сталь.

— Ты создал сосуды. Но души… мы нашли сами. Ты более не нужен.

Малкор отшатнулся, споткнулся о край разбитого Контроллера и рухнул на колени. Он смотрел на них, на этих семерых, что теперь стояли перед ним как новые боги, рожденные из обломков его империи.

Он не чувствовал страха. Лишь ледяное, всепоглощающее осознание.

— Что… что я наделал?

Выдохнул он.

В ответ Рагнар испустил рев, от которого задрожали стены, а Нихилус поглотило его отчаянный шепот, не дав ему даже эха.

Они двинулись. Не к нему. Они прошли мимо, к запечатанному выходу. Мидас одним прикосновением превратил массивную стальную дверь в ржавую труху.

Семь новых владык мира вышли из его убежища. Оставили его в темноте, среди обломков его величия.

Малкор сидел на холодном камне, глядя в пустоту. Звуки апокалипсиса с поверхности теперь доносились до него четче. Рев Рагнара. Сладкий смех Морваны. Тихое, ненасытное шуршание Мидаса.

Он закрыл глаза. Система, которую он хотел спасти, была мертва. На ее месте родилось нечто новое. Нечто ужасное.

И он, Верховный Иерарх, был всего лишь прахом у его ног.