Семь привидений

На столе, застланном синей скатертью с вышитой серебром семиконечной звездой, горели в чугунных подсвечниках три чёрных кривоватых свечи. Свечи можно было купить в той же эзотерической лавке, где Алёна взяла скатерть, но она мастерила их сама, с прилежанием отличницы замешивая в плавленый воск пепел священных писаний. Так велело внутри неё что-то, не знающее компромиссов.

Женщина, сидевшая напротив, теребила ремешок блестящей сумочки. Глаза у неё были красные после долгого плача.

— …Я просто хочу, чтобы он перестал быть таким равнодушным, — пробормотала женщина. — Чтобы не мог без меня дышать. Вы ведь можете такое?.. Я заплачу, сколько понадобится.

Алёна постучала ногтями по столу. На её пальце сидело кольцо с крупным лунным камнем, таким большим, что он прикрывал оба соседних пальца. Глаза у Алёны были подведены густо, и в полумраке взгляд её мерцал как из ямы.

— Дышать не мог, — повторила Алёна задумчиво. — Давайте условимся о формальностях, Полина Артёмовна. Магия — это не поэзия. Это наука, причём точная.

Ведьма театрально рассмеялась напомаженным ртом.

— Вы просите меня сломать чужую волю. Выпотрошить её, как индюшку. Выжечь в нём все хотения дотла, до угольной пустоты. Я могу это сделать. Даже могу сделать так, что он будет ползать за вами на коленях, скулить у вашей двери и задыхаться — не метафорически, а буквально, не сможет втянуть воздух внутрь, потому что вы не позволяли ему вдохнуть. Вы станете его богиней, маленьким, домашним, неумолимым божеством. Но вам нужен любовник? Или раб, который станет лизать ваши туфли не от страсти, а от собственной выскобленной пустоты и от ужаса перед нею?

Женщина вздрогнула, как от удара.

— Скажите это вслух, — повелительно бросила Алёна, и в её глазах заискрилось любопытство. — Скажите: «Алёна Витальевна, сделай из моего мужчины раба». И мы начнём.

Клиентка побледнела. Она перевела взгляд с чёрных губ ведьмы на пламя свечей. Три маленьких язычка не колыхались, хотя, казалось, должны были. Её собственные губы задрожали, словно она показывала пламени, как нужно правильно гореть.

— Нет… — пролепетала она, отодвигаясь. — Я не этого хотела… Господи!

Разочарованно цокнув языком, Алёна откинулась назад: она теряла к посетительнице интерес.

— Тогда вам к семейному психологу.

Уже представлялось отчётливо, как посетительница поднимется, одёрнет юбку и, пятясь широким задом, выкатится вон, чтобы никогда не возвращаться. Но сперва вытащит из кошелька гладкую пятитысячную купюру и положит на стол рядом с колодой карт.

Полина действительно вынула деньги в точности так, как это видела Алёна, и положила на тот же самый луч серебристой звезды на скатерть. Но не ушла, а осела обратно на стул. Мутный, заплаканный взгляд шарился по комнате, перелетал с предмета на предмет, как сонная муха, и ни на чём не мог остановиться. В этой старой питерской квартире с высоченным потолком сколько ни разбросай артефактов, алтарей, ковров, рамок на стенах, полочек и абажуров — пространство так и продолжит выглядеть пустым. Видно было, что Полина ищет зацепку, предлог, чтобы задержаться ещё.

— Моя бабушка, — сказала она, и голос её стал громким на плаксивой ноте. — У неё тоже так было всегда. Мужчины приходили и уходили, но не уходили совсем, а так же, как ко мне, возвращались раз в неделю, тьфу.

Алёна вздрогнула всем телом, будто в припадке, растопыривая пальцы. Запах полыни в комнате усилился, хотя Алёна не подкладывала ничего в кадильницу, ведь и без того травянистый дух стоял густой. Пламя свечей наконец-то стало извиваться, и по углам взметнулись тени.

— Воровка, — произнесла Алёна чужим голосом, надтреснутым, исполненным безмысленной скорби. — Ты спёрла мою брошку, Полька. В день моей смерти, когда я ещё даже не остыла. Такая богатая, а старуху свою обокрала.

Не в первый раз уже Алёна упускала мгновение, когда в горле как бы отворялась холодная скользкая дверца и туда начинало литься чужое, заполняя нутро.

Полина отшатнулась, чуть не падая со стула.

— Мне её твой прадед, мокрощелка, в девятнадцатом году подарил, когда я в школу ходила, — продолжал выговаривать рот Алёны без её согласия. — Она у меня на похоронном платье лежала, в комоде. А после похорон глядь — и нету.

— Бабушка, прости… прости меня, Христа ради. Я… я не хотела красть. Я просто… я помнила её с детства, — выкрутилась Полина. — Я подумала, Женя придёт, заберёт, пропьёт. А я ж её сохраню. Я её не продала, честное слово! Она у меня. В шкатулке.

Склонившись над столом, ведьма шумно выдохнула и потёрла себе горло там, где только что жила чужая речь.

— Она говорит, — сказала Алёна своим обычным грудным голосом, — что брошку она тебе прощает. Говорит, носи на здоровье. И ещё… — Алёна поморщилась, прислушиваясь к чему-то, — говорит, что мужика твоего надо не привораживать, а гнать ссаными тряпками. Говорит, он уже мёртвый. Телом тёплый ещё, ест, пьёт, баб щупает. А вот там, где у человека душа должна быть, у него черно и пусто, как в заколоченном погребе. И тянет он, забывший подохнуть, из тебя тепло, как из дома, где его не отпели.

— В смысле — «баб»? — капризно переспросила Полина, которая из всего услышанного смогла понять только одно. — Их, что ли, у него много?

— Не знаю, — ответила ей Алёна. — Так бабушка твоя говорит. Не я.

Алёне вдруг стало противно: а может, у неё самой тоже заколоченный погреб вместо души, пауки и плесень, а она не знает об этом? Потому что кто ж ей такое скажет. Ну и что, что она пишет стихи, а деревянный ящик не мог бы? Она ведь в последнее время их не сочиняла, они приходили в голову откуда-то извне, как будто в радиоприёмник, а потом так же пришёл и ведьминский дар. Но Полине об этом знать не полагалось: Полина, как и другие посетительницы, должна была думать, что Алёна давно уже этим промышляет, с малых лет, как потомственная колдунья.

— Главное — брошку носи почаще, — подвела она итог, чтобы отвлечься от мыслей о себе на мысли о Полине. — Это твой талисман будет, хоть она и краденая. Когда пойдёшь знакомиться с мужиком, обязательно надевай. Доплату не беру за связь с твоей бабкой. Она же сама решила прийти, мы её не звали.

Проводив гостью в прихожую, Алёна сунула ей в руки забытую сумку. Захлопнула дверь, пошла в комнату — прибираться. Карты сунула на полку, между гипсовой Венерой и хрустальным шаром. Чугунный подсвечник отнесла на подоконник, к засохшим фиалкам. Распахнула окно, выпуская на проспект полынный дух и впуская свежесть июньской ночи, луж и тополиных веток. Небо над крышами напротив её дома отливало сиреневым.

Смыв косметику, Алёна будто помолодела лет на десять. Она намеренно красилась так, чтобы казаться с виду ближе к могиле: ради уверенности, ведь её клиентками были в основном женщины за сорок и более. Она до сих пор в глубине души не понимала, почему эти солидные дамы несут свои крупные купюры двадцатитрёхлетней ведьме, которая пытается к тому же их учить жизни. Алёне постоянно казалось, что её вот-вот разоблачат, хотя она никого не обманывала и никем не притворялась.

«Удачный день», — подумала она. Бабка явилась без вызова, без мучительного вслушивания в пустоту. Да ещё это предвидение, которое хоть и сработало наполовину, но сработало же. Если уж сегодня такой день, когда завеса между мирами тоньше бумаги — может, стоит попробовать ещё раз? Вызвать кого-то для себя.

Она, конечно, знала, кого именно. Где-то месяц назад Алёна встретила в кафе Кирилла — своего старого знакомого с журфака. Увидев Алёну, он обрадованно подозвал её к себе и сказал, что давно хотел с ней поговорить — наткнулся, мол, на её фамилию под публикацией и вспомнил университетскую дружбу. Алёна тогда не придала этому значения, но разговор завязался. Кирилл теперь работал в архиве, помогал людям искать корни, и занимался этим с той же маниакальной страстью, с какой другие режутся в сетевые игры. Генеалогия была его культивированным безумием, и он, как всякий одержимый, стремился заразить ею других.

Сама же Алёна, обнаружив в себе колдовской дар, как раз начинала интересоваться происхождением собственной фамилии — Веретниковская. О чём и рассказала тогда Кириллу — не упоминая, правда, о ведьмовстве ничего. Не из стыда, а из предусмотрительности: зачем наталкивать человека на определённые тропы в его архивных блужданиях? Ей нужны были факты, даты и имена, а не его интерпретации.

Некоторое время спустя Кирилл позвонил Алёне и пригласил её в то же кафе. Он рассказал, что нашёл судное дело конца шестнадцатого века на некоего Семёна Веретника. Того обвинили в «волшебстве и ереси» и сожгли в срубе. А ещё Кирилл упомянул про тетрадь с заговорами, найденную при обыске, которую велено было сжечь отдельно. Только в описи сожжённых вещей тетради той не оказалось. То ли палач прикарманил, то ли провалилась сквозь землю — кто разберёт.

Теперь, месяц спустя, стоя у открытого окна и припоминая собственные успехи в ведьмовстве, Алёна вознамерилась призвать дух этого предка. Если очень повезёт, то он наведёт её на след той своей пропавшей тетради. Или приведёт её к другой ветви рода: вдруг где-то есть дальний родственник, живой, с таким же даром и с такими же проблемами — разве ж не чудесно было бы?

Для начала следовало очистить пространство. Алёна взяла с полки пучок сушёной полыни, подожгла от свечи и, морщась от горького, щекочущего ноздри дыма, обошла комнату по кругу, против часовой стрелки, трижды. Потом насыпала на порог тонкую дорожку соли, чтобы отсечь всё лишнее. Чтобы пришёл только тот, кого зовут.

Она села за стол. Перед ней теперь стоял хрустальный шар, по бокам от шара горели три чёрные свечи, но пламя их на этот раз было ровным, обычным, слегка колыхалось. Алёна положила руки на скатерть ладонями вверх и закрыла глаза.

Сперва ничего не происходило. Она слышала только своё дыхание и далёкий, приглушённый стенами, вой сирены за окном. Потом холод пошёл от ступней, пополз вверх по голеням, по бёдрам, добрался до живота и скрутил внутренности в болезненный узел. Алёна сжала зубы. Так уже бывало в сонном параличе, когда просыпаешься от того, что кто-то невидимый, огромный давит на грудь, не давая вдохнуть, и ты лежишь, как полураздавленная, хлопающая ртом лягушка.

Она старалась дышать глубже и медленнее. Воображала, как из её солнечного сплетения тянется млечная нить вниз, под пол. Под фундамент. Сквозь культурный слой города с костями, черепками и ржавыми подковами. Туда, где земля ещё помнила, как пахнет горящая плоть.

Ничего.

Она позвала предка громко, вслух. И люстра погасла. Свечи продолжали гореть, не освещая пространство и не отражаясь в хрустале. Оранжевые точки висели, как три хищных глаза, и от них не было ни лучей, ни бликов. Тьма пожирала свет, не подавившись.

Тело Алёны стало непослушным, будто его набили ватой вместо мяса. Кто-то стоял за её спиной, она чувствовала это, но не могла увидеть. И тогда Алёна сделала единственное, на что хватило её воли: задула три свечи одним выдохом. Тьма стала гуще, но с Алёны спало оцепенение, она смогла наконец двинуть пальцами.

В панике ломая круг ногой, Алёна вывалилась в коридор, захлопнула дверь, сползла на пол. Теперь она сидела на холодном полу в коридоре, чувствуя, как по спине ручьями стекает пот, хотя в помещении было совсем не жарко. Вечные напольные часы её соседки сейчас молчали, возвышаясь напротив, как прислонённый к стене гроб: из-за их молчания Алёне казалось, что сломалось само время. Потом она услышала шорохи из-за двери своей комнаты: словно пронеслось множество чьих-то мелких лапок по паркету.

В щели под дверью вспыхнула полоска света. Люстра в комнате зажглась сама по себе.

Алёна смотрела на полоску жёлтого света, пробившуюся под дверь, и понимала: не предок явился на её зов, а нечто незваное, голодное. И осталась дыра, которую она прожгла сама в ткани реальности своей магией, как в футболке — сигаретой.

Наконец она заставила себя подняться, хватаясь за стену. Медленно повернула ручку и приоткрыла дверь. В комнате всё было по-прежнему. От свечей остались огарки, хрустальный шар поблёскивал. Стул валялся на боку. Соляная дорожка разметалась, и крупинки соли блестели на паркете и на коврике под столом.

Но вот коридор за её спиной исчез. Вместо него разверзся провал без малейшего проблеска, словно кто-то вырезал кусок реальности ножницами. Кошмар дал ей небольшую передышку в виде мирной светлой комнаты, чтобы тут же разорвать эту картинку своими когтями. Из угла комнаты стремительно расползалось пятно плесени, в котором копошились и падали с потолка на пол и на стол белые черви. Алёна больше не могла отступить в коридор, ведь он перестал существовать. Она закричала, но рот открывался беззвучно, и вместо крика из неё вырвалось прочь её сознание.

Алёна проснулась в своей постели.

Она лежала на спине, уставившись в потолок. Одеяло сбилось в ногах, простыня была влажной от пота. За окном брезжили белёсые рассветные сумерки. Алёна не понимала, что приснилось ей, а что было наяву. Как она добралась до кровати? В голове это не сохранилось. Дверь в коридор, отделяющий две её комнаты от двух комнат соседки, была распахнута — и там больше не было, конечно же, никакого провала в небытие. Там были потёртые обои с вензелями, запертая изнутри дверь соседки, рамки с пейзажными миниатюрами, плинтус со щелями.

А вот комната изменилась. В углу, там, где стена сходилась с потолком, расползлось чёрное пятно плесени. Никаких червей в нём не копошилось, и не росло оно с той кошмарной, стремительной скоростью, что в её сне, а висело неподвижно, как и положено обычной плесени. Но вчера его не было, Алёна помнила это точно.

В этой квартире плесень водилась всегда: сырость, первый этаж, старый дом. Алёна уже боролась с ней: травила хлоркой, травила специальными средствами из хозяйственного, но плесень возвращалась и возвращалась, как хроническая депрессия. Однако эта появилась слишком быстро. За одну ночь — на весь угол. Это было неправильно.

Алёна сразу вышла в коридор — проверить, как там часы, которые встали в её сне. Часовая стрелка показывала на пятёрку, минутная — на двенадцать. Пять утра. Часы шли, не останавливались. Вряд ли соседка Варвара подводила их ночью: она всегда дрыхла до полудня. Алёна вытащила из кармана халата телефон и глянула на цифры. 05:01. Время совпадало. Она постояла ещё немного, слушая тиканье и глядя на крупные римские цифры. Часы не отстали ни на минуту. Она развернулась и медленно, стараясь не скрипеть половицами, пошла обратно в спальню. Пятно висело. В десять часов, когда откроются магазины, надо будет сразу купить средство от этой погани.

С этой мыслью Алёна легла обратно в постель — просто чтобы закрыть глаза на минуту, дать отдых воспалённым векам. Но тело, измученное ночным кошмаром, который не принёс отдыха, а, наоборот, выжал её, как половую тряпку, провалилось обратно в сон. Проснулась она около пяти вечера оттого, что в коридоре звучали голоса. Один — высокий, испуганно-торжественный. Варвара Ильинична. Второй — низкий, мужской, с ленивыми сытыми нотками. Алёна накинула халат и вышла в коридор. Рядом с Варварой, стоящей в коридоре, возвышался поп с рыжей длинной бородой, в полной, так сказать, амуниции. От попа несло ладаном.

— Ты вчера что-то тёмное делала, — сказала Варвара. Алёна закатила глаза: очевидно, у соседки случился очередной припадок воцерковлённости, и она решила устроить проповедь. У Варвары эти периоды менялись, как фазы луны: то кутит и гуляет, то молится и кается.

— У меня всю ночь иконы падали, — пожаловалась соседка. Алёна только раз была в её комнате, давно, и не помнила там икон — лишь пошлейшие бисерные картины повсюду. С котиками и астрами.

— В красном углу стояли, как положено, — продолжила Варвара, будто прочтя мысли Алёны и отвечая на её невысказанный вопрос. — А теперь они лежат на полу, ликами вниз.

— Поднять надо бы, — нахмурился священник за её спиной. Он попытался пройти вперёд, чтобы продемонстрировать свою готовность поднять иконы, но Варвара стояла ровно посередине коридора, уперев руки в бока и не давая себя обходить.

— Под нами метро, — равнодушно бросила Алёна. — От вибрации попадали.

— Это и на мою половину перешло уже! — вдруг вскрикнула Варвара так истерично, что вздрогнул даже поп. — То, что ты призываешь, нехристь. По стенам ползла чернота… с глазами!

— У меня тоже плесень, — вяло, как через силу, ответила Алёна. Она подумала, что на месте попа она бы сейчас начала выгонять бесов из Варвары, а не из квартиры. — Давай, что ли, вместе её хлоркой…

— Вместо сердца у тебя плесень, — зло перебила Варвара. Поп отвернулся от неё при этих словах, морщась, но она этого не заметила.

Варвара выдохнула шумно. Лицо её и голос смягчились, потому что гнев она уже выплеснула.

— Отец Николай сейчас мою половину почистит. — А ты бы тоже разрешила, Алёна, ему пройтись по своим комнатам. Молитву прочтёт, водой окропит.

Алёна смотрела на неё и на отца Николая взглядом, ничего не выражающим. «Курица», — думала она, сжимая зубы. — «Ломится во все стороны одновременно, растопырив крылья, кудахчет, гадит». Ну уж нет, никакой святой воды там, где в воск вплавлен пепел и Алёнина ведьминская кровь. Свою прореху она намерена залатать сама. Пускай даже дрожащими руками.

— Варвара Ильинична, — проговорила Алёна с надменной вежливостью, — делайте, что пожелаете, но на своей половине. Моя часть — только моя ответственность. Я сама проведу очищение.

Шарканье тапок удаляющейся к себе Варвары ознаменовало капитуляцию. Священник проследовал за нею, и из-за стены стал литься его поставленный густой голос, изгоняющий нечистую силу. «Господи, помилуй», — мысленно передразнивала его Алёна, передумавшая сегодня идти в магазин и вернувшаяся к себе: лучше не оставлять комнату без присмотра, пока в доме гости. Мало ли, сунутся ещё без спроса.

Ноутбук был открыт, пальцы легли на клавиатуру. Алёна зашла на викканский форум. Там, под ником «Amanita Divinorum», она состояла полгода — с тех пор, как в ней проснулся дар. «Помогите, после вызова духа предка в комнате тьма. Как поставить защиту? Срочно», — быстро набрала она заголовок темы.

«Вчера проводила вызов духа предка. Родовая работа, собственными словами, без готовой формулы. Пришло что-то другое. Не знаю, что пришло: не видела, только чувствовала присутствие сущности за спиной, холод, паралич, потом тьма и что-то движущееся по полу. Круг сама разорвала по глупости, перепугалась. За ночь в комнате разрослась чёрная плесень, большое пятно, которого не было. Как поставить защиту?»

Первые ответы появились через несколько минут. Взаимодействие с этим форумом у Алёны было своеобразным: каким-то неведомым чувством она всегда понимала, что из опубликованных советов или исследований полезно, а что — дрянь, фантазёрство, глюководство. Кто-то рекомендовал обвесить комнату ветками рябины (бред), кто-то уверял, что нужна кладбищенская земля (вздор, да ещё и вредоносный; этого, в отличие от любителя рябины, сразу и другие заминусовали). Из полезного — Алёне показался наиболее подходящим к её случаю обряд с чашей молока и мёда, в которую следовало добавить несколько капель своей крови. Может, из символического противопоставления: молоко светлое, а пятно плесени чёрное. Надо только не забыть, что пока стоит в комнате эта чаша, лучше не распахивать по своей привычке окна. А то ведь мухи налетят.

Молоко за следующую ночь превратилось в неимоверно вонючую, чёрно-серую густую субстанцию, как будто в чаше труп гнил до полного превращения в жидкость. Это как раз и означало, что колдовство увенчалось успехом. Алёна испытала облегчение от того, что ей не пришлось столкнуться с Варварой, пока она выливала жижу в канализацию. Можно было проветрить и заняться изничтожением плесени стандартными средствами: теперь она, лишённая своих зловещих качеств, была просто пятном на побелке.

Неделя прошла в тишине. Варвара не приставала, не жаловалась, и Алёна уже решила, что соседка забыла о ночных страхах. Но когда они столкнулись на кухне, стало ясно, что не забыла: именно с этого она и начала разговор, хотя её никто не спрашивал.

— Отец Николай хорошо постарался. Молитва сильная. У меня теперь благодать, Алёнушка. Иконы стоят на месте, никакое метро не мешает, и сны тихие, как в детстве. И как будто стало светлее, несмотря на то, что пасмурно. А у тебя?

— Это я сама постаралась, — резко ответила Алёна. — Прибралась.

— Но без Божьей помощи тут не обошлось, — возразила Варвара. — Отец Николай и за тебя молился, между прочим. Я его попросила.

Алёна поставила чашку на стол и посмотрела на Варвару исподлобья долгим, тяжёлым взглядом, который она тренировала перед зеркалом для запугивания клиенток. Но без полумрака и толстой чёрной подводки это смотрелось совсем не так впечатляюще.

— Варвара Ильинична, — сказала она тихо, — вы верите в своего Бога, я — в свою силу. Давайте оставим это. Плесень ушла. И у вас, и у меня. Чего ещё надо?

Варвара вздохнула, выгребла из микроволновки свой пирог и ушла прочь из кухни. Алёне позже позвонил владелец квартиры. Геннадий Петрович звонил редко, раз в полгода, когда приходило время поднимать арендную плату или когда случалась какая-нибудь коммунальная неприятность — прорыв трубы, отключение горячей воды, трещина в потолке. В остальное время он предпочитал не вспоминать о существовании своих квартиранток, и они платили ему той же монетой.

— Алёна Витальевна, я человек теперь верующий, — донеслось из трубки. — Исповедуюсь, причащаюсь. И мне, знаете ли, не по душе, что на моей жилплощади творятся такие богохульные дела.

— Какие ещё дела, Геннадий Петрович? — спросила Алёна, стараясь не вышвырнуть телефон через окно кухни на проспект.

— Я не хочу, чтобы в моём доме, — он понизил голос, почти зашептал, — бесы водились. А вы тут… магический бизнес устроили.

Он выговорил «магический бизнес» с таким отвращением, будто произносил «бордель» или «притон».

— Либо вы сворачиваете свой… бизнес, и живёте как обычная квартирантка, безо всяких там вызовов и сеансов, либо съезжаете. Месяц сроку. Думайте.

Он повесил трубку, не прощаясь. Алёна подумала, что это либо Варвара заразила собственника своим фанатизмом, либо они оба повредились умом по одной и той же метафизической причине. Нет, конечно, не существовало такой порчи, которая бы сделала из человека религиозного фанатика. Но существовало нечто иное — противодействие. Алёна впускала в мир тени, и теперь мир, защищаясь, выставлял против неё свои пешки. Варвара с её иконами и ладаном, Геннадий Петрович с внезапно проснувшейся верой, отец Николай с кадилом и молитвами — все они были не врагами, а антителами.

Нервы сдали окончательно. Алёна пошла к себе, натянула джинсы, первую попавшуюся футболку, схватила сумку и вылетела из квартиры, хлопнув дверью. Метнулась в кофейню напротив, заказала чёрный кофе без сахара и сразу принялась искать новое жильё: «снять студию, срочно, недорого».

Она позвонила по первому попавшемуся номеру. Ответил женский голос. Агентство.

— …Студия на окраине, новый жилой комплекс, только что сдан в эксплуатацию. Двадцать четыре метра, отделка, санузел совмещённый. Просмотр сегодня в пять. Подойдёт?

Алёна согласилась, хотя до пяти вечера, казалось, оставалось бесконечно долго времени. Кипящий в ней потаённый гнев требовал немедленных действий, хотя со стороны она, наверное, выглядела спокойной и даже равнодушной. Она допила кофе, глядя в окно на мокрый проспект, по которому, рассекая лужи, катились троллейбусы и редкие машины. Потом расплатилась, сунула сдачу в карман джинсов, не пересчитывая, и вышла на улицу.