Семь вечеров (пьеса)

(Сцена затемнена. Звучит тихий, неторопливый джаз или блюз — музыка, которая кажется чуть усталой, но уютной, создавая ощущение покоя, подернутого легкой меланхолией. Слышен негромкий гул уличного движения, который, однако, не проникает внутрь. Звучит спокойный, глубокий ГОЛОС ЗА КАДРОМ.)

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: Есть места, которые не найдешь на картах туристических маршрутов. Места, спрятанные в самом сердце города-лабиринта, в закутках между стеклянными монстрами бизнес-центров. Там, где днём гудят вентиляторы и стучат шпильки, а вечером — растекаются вздохи усталости. И без неоновых вывесок, что слепят глаза. Вот такой Он. Бар. Он просто есть. Старый бар, повидавший виды.

Просто... стена, дверь.

За этой дверью — другой воздух. Чуть терпкий от старого дерева и пролитого виски, чуть сладковатый от кофе, чуть пыльный от времени. Здесь, полумрак обнимает мягче, чем солнечный свет снаружи. Стойка — с изъянами, отполированными тысячами локтей и историй. Стулья — потёртые, помнящие сотни разных поз: от триумфа до полного отчаяния. Это место, где время превращается в тягучую смесь как мёд, жаль, не всегда такую же сладкую.

Сюда частенько спешат те самые “белые воротнички” забегая перекусить на быстрый обед, вечером — налить себе что-нибудь покрепче, чтобы смыть усталость рабочего дня сбросив на время броню деловитости. Сюда приходят из близлежащего зеленого парка — просто посидеть, посмотреть на мир через чуть мутное стекло. Это гавань, но не от шторма внешнего, а от бури внутренней. Место между "там" и "дома".

Этот бар — не модное место для шумных пятничных вечеринок, где музыка бьет по ушам, а коктейли меняют цвет каждую неделю. Но и не привокзальная забегаловка, где собираются опустившиеся личности.

Это место между мирами. Сюда приходят те, у кого есть что рассказать, даже если они сами этого не знают. И здесь всегда есть тот, кто готов слушать. Тот, для кого барная стойка — не просто рабочее место. Это одновременно сцена, исповедальня и наблюдательный пункт. Тот, кто видит всё. Кто слышит больше, чем сказано. Кто не судит, но помнит. Бармен.

(Музыка чуть стихает. Освещение медленно, плавно загорается, проявляя из темноты только пространство вокруг барной стойки и фигуру сидящего за ней БАРМЕНА. Он неторопливо поднимает голову и его взгляд устремляется прямо в зал, словно он видит каждого, кто сидит там.)

СЦЕНА 1

На сцене: барная стойка. За ней стоит БАРМЕН. Ему лет 40-50, уставший, но с проницательным взглядом. Он протирает стаканы, смотрит в зал (на публику).

БАРМЕН: (Спокойно, немного цинично) О, да. Вечер. Очередной. Они приходят и уходят. Разные. Похожие. Думают, что Бармен — это так, мебель с тряпкой. А ты видишь их всех. Каждый день. Или ночь. Особенно ночь. Ночи длиннее, истории — глубже. Иногда смешные. Чаще... ну, разные. Понедельник был. Начало всего. Или конец. Смотря с какой стороны посмотреть. Для меня это просто... смена. Очередной вечер за стойкой. Думаешь, понедельник — день скучный? Сбросили напряжение выходных, еще не набрали рабочего темпа... Тишь да гладь? Как бы не так. Понедельник — он коварный. Он подкрадывается незаметно, когда ты еще не готов. И приносит... сюрпризы.

(Делает паузу, смотрит в зал, вытирает стакан. На другом стакане видит небольшое пятно, берет его и принимается тереть немного усерднее.)

Вот, например. Тихий понедельник. Думал, скука смертная. Начинался как обычно. Пара человек за стойкой, читают газеты, пьют пиво после работы. Ожидал тихого вечера. Вторника номер ноль. А потом вошла она. И он. Как и многие, кто заходит сюда впервые — немного нерешительно. Огляделись. Выбрали столик в углу. Подальше от света. И от меня. Наивные.

(Освещение в основной части зала гаснет, остается луч света на небольшом столике в стороне от стойки. Там сидят ОНА, лет 35-40, одета элегантно, но немного небрежно, и ОН, примерно того же возраста, ОН нервничает, ОНА выглядит спокойно, но напряженно. Перед ними стоят едва тронутые стаканы с водой.)

ОНА: (Голос тихий, но сдержанный, без истерики, скорее с холодной констатацией) Ты даже не смотришь на меня. Уже битый час. Ты смотришь куда угодно — на стаканы, на свои руки, на эту салфетку... но не на меня.

ОН: (Еле слышно, теребит край салфетки) Я смотрю... я просто... тяжело это.

ОНА: (Легкий, горький смешок) Тяжело? Тяжело было мне последние полгода. Каждую ночь. Каждый раз, когда ты задерживался "на совещании". Каждый раз, когда ты "слишком устал". Каждый раз, когда ты врал мне прямо в глаза. Вот это тяжело. А это... (делает жест рукой, обводя пространство между ними) ...это уже просто формальности. Значит, это всё? После... семи лет? Ты можешь хотя бы это сказать? Прямо?

ОН: (Поднимает на неё быстрый, полный вины взгляд, тут же опускает его) Да. Это... это всё. Я... я не могу больше так. Это... нечестно. По отношению к тебе. Ко мне. К...

ОНА: (Перебивает, тон становится чуть жестче) К кому? К Ней? Не утруждайся. Мне не нужны подробности. Я не хочу знать имя, цвет волос или размер груди твоей новой секретарши. Я уже всё вижу. Вот здесь. (Прикладывает палец к виску) И здесь. (Прикладывает руку к груди) И здесь. (Кивает в сторону него) В твоих глазах. В том, как ты не притронулся к воде. В том, как ты держишь руки. Сжаты кулаки, будто боишься, что я ударю.

ОН: (Набирает воздух, пытаясь что-то сказать) Это не... все не так просто. Я запутался. Мне очень жаль. Я не хотел делать тебе больно.

ОНА: (Качает головой, медленно) "Не хотел". Никто никогда не хочет. Но почему-то делает. (Смотрит на свою руку, на кольцо на безымянном пальце. Медленно снимает его. Движение выглядит очень тяжёлым, словно она отрывает часть себя.) Вот. (Кладет кольцо на стол между ними. Оно тихо стукает о дерево.) Возьми. Оно тебе, наверное, нужнее. Или Ей.

ОН: Подожди...

ОНА: Хватит. Просто... хватит.

ОН: (Смотрит на кольцо. Его лицо искажается. Протягивает руку, но не прикасается.) Я... я не могу.

ОНА: (Встает. Движения точные, хоть и медленные.) Можешь. Или нет — твои проблемы. (Голос становится почти бесцветным.) Я пойду. Думаю... нам больше не о чем говорить. И незачем видеть друг друга.

(Пауза. ОНА стоит секунду, глядя на него сверху вниз. Затем поворачивается и медленно идет к выходу, не оглядываясь.)

ОН: (Тихо, ей в спину, почти шепотом) Прости...

(ОНА не реагирует. Дверь бара тихо открывается и закрывается за ней. ОН остается сидеть один за столиком. Смотрит на кольцо. Медленно опускает голову и закрывает лицо руками, прислонившись локтями к столу. Его плечи начинают немного дрожать.)

(Свет на столике остается включенным ещё несколько секунд, показывая одинокую, сгорбленную фигуру МУЖЧИНЫ и лежащее на столе кольцо. Затем свет медленно гаснет. Снова ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН.)

БАРМЕН: (Смотрит вслед ушедшей ЖЕНЩИНЕ, затем переводит взгляд на тёмный столик. Качает головой. Подходит ближе к стойке, берет тряпку и начинает протирать её. Говорит уже громче, обращаясь к публике.) Семь лет, значит, а упакованы в один вечер. В три минуты диалога. И одно маленькое золотое кольцо. (Делает паузу) Всегда удивляло. Как люди умудряются развалить что-то большое, прочное... вроде брака... так быстро. И главное — где? В баре. Между салатами и пивом. Или вот, как сейчас — между стаканами воды. Словно это самое подходящее место для конца света их маленького мира.

(Наливает напиток в стакан.)

И так каждую неделю кто-нибудь. Разводы. Свидания вслепую, которые видны насквозь с первой секунды — обречены они или нет. Студенты, которые отмечают сдачу. Или пытаются забыть о ней. Фрилансеры, которым просто одиноко работать дома. Пятница, конечно... (усмехается) ...пятница — это отдельная планета. Там больше шума. Больше звона стекла. Больше пьяной правды и пьяной лжи. Но сути... (смотрит на темный столик) ...сути там меньше.

(Смотрит в зал, словно выбирая следующую "историю".)

СЦЕНА 2

(Свет, оставшийся после первой сцены, плавно переходит. Теперь мягче, чуть более дневной или ранневечерний. Освещена барная стойка и один из стульев возле неё. За стойкой стоит БАРМЕН, неторопливо расставляя бутылки или протирая столешницу. На стуле сидит ПОЖИЛОЙ МУЖЧИНА. Ему около 70, он одет в чистую, хоть и старомодную одежду. Его руки лежат на стойке. Рядом с ним на стойке стоит стакан со светлой жидкостью — возможно, слабым чаем или минеральной водой с долькой лимона.)

БАРМЕН: (Глядя в зал, спокойным, привычным, почти медитативным тоном) Вторник. Некоторые считают его самым бесполезным днём. Переходник. Ни рыба, ни мясо. День сурка для тех, кто любит стабильность. Но для меня вторник – это… якорь. Самый неторопливый день. День, когда всё замедляется. Спадает нервозность, ни тебе понедельничной паники, ни срединной суеты, ни предвкушения пятницы. Просто... вторник. Это время для пауз, для разговоров, которые никуда не спешат. Если, конечно, они случаются. А во вторник они случаются. Потому что вторник – это день Анатолия Петровича.

(БАРМЕН медленно движется вдоль стойки, оказываясь рядом с АНАТОЛИЕМ ПЕТРОВИЧЕМ.)

Он приходит. Обязательно, и исключительно каждый вторник. Строго по расписанию. Как часы. Или... как автобус. Он сам так говорит. И вот уже... сколько? Лет пять? Семь? Каждый второй день недели — он здесь. Выпьет свой... (смотрит на стакан АНАТОЛИЯ ПЕТРОВИЧА) ...свой ритуал. Немного разговоров. Недолгих. О чем-то своем. Тихом.

(Обращается к АНАТОЛИЮ ПЕТРОВИЧУ с легкой, уважительной улыбкой.)

БАРМЕН: Как сегодня день, Анатолий Петрович? Всё по плану? Пенсия пришла?

АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ: (Чуть заметно, уголками губ, улыбается. Говорит негромко, чуть нараспев) Всё по плану, Михаил. Всё по плану. Пенсия вот... (постукивает по карману пиджака чистой, чуть сморщенной рукой) ...пришла. Вовремя. Куда ей деться? Как и мне от моего маршрута. Автобус номер 17. В 14:03. Ни минутой раньше, ни позже. Сел. Доехал. Вот я и здесь.

БАРМЕН: (Кивает, неторопливо вытирает стойку рядом, словно каждое движение имеет значение. Смотрит на руки старика на стойке.) Стабильность, это... да. В наше время это, пожалуй, главное. Тихая гавань в океане перемен. Прекрасное ощущение.

АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ: (Делает медленный, маленький глоток из стакана, придерживая его обеими руками. Смотрит куда-то сквозь Бармена, в зал.) Стабильность, говоришь? Ну да. В моем возрасте стабильность — это уже не просто хорошо. Это... это уже роскошь. Когда знаешь, что завтра будет похож на сегодня. Что автобус придёт. Что здесь... (обводит рукой вокруг) ...тепло и спокойно. Что ты... (смотрит на Бармена) ...слушаешь. Наполняет умиротворением.

(Пауза. АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ смотрит в свой стакан, словно видит там отражение чего-то далёкого, ушедшего. Тихонько постукивает пальцами по стеклу.)

Прошёлся сегодня. До парка. Наш парк-то, Михаил, меняется. Деревья выше стали. Новые аллеи проложили. Красиво. Скамейка наша... ну, наша с Лидой... (голос чуть теплеет на имени, появляется легкая грусть) ...занята была сегодня. Молодёжь сидит. Обнялись так... крепко. Целуются. Не стесняются никого. Хорошо им. Молодые. Вся жизнь впереди. Думают, что она бесконечная.

БАРМЕН: (Не отрываясь от своего занятия, кивает) Надеюсь, для них так и будет. У каждого свои сезоны, Анатолий Петрович. Своё время.

АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ: (Вздыхает. Смотрит на Бармена) Своё... Это да. Вот цветы на клумбе у подъезда высадили. Вчера ещё не было, а сегодня — буйство. Яркие. Жёлтые. Знаешь, Михаил, Лида очень любила жёлтые цветы. Говорила, что в них солнце живёт. Всегда заставляла меня покупать ей тюльпаны весной. Только жёлтые. "Лида, это же к разлуке", — смеялся я тогда, молодой, глупый. А она в ответ: "Миша, ты поэт несчастный! Это к солнцу! К радости!" (Снова чуть заметно улыбается, теперь уже Лиде.)

(Длинное молчание. Слышен только негромкий джаз и легкий скрип тряпки по стойке.)

Забавно, как запахи и цвета... могут вернуть тебя туда. Целиком. В то солнце. В ту весну. Как будто и не прошло... (обводит рукой пространство вокруг себя) ...столько лет.

Тяжело им сейчас, молодым. Столько всего сразу. Выбрать нужно. Бежать куда-то. Бояться упустить. У нас как-то... понятнее всё было, что ли? Или просто мы были моложе и не думали так много? Не просчитывали каждый шаг? Не знаю. (Вздыхает глубже, оседая на стуле.) Другое время. Другие люди.

(Смотрит на старые, еще на механике часы на руке.)

Ладно. Время моё, наверное. Дела. (Делает последний глоток. Аккуратно ставит стакан на стойку.) Автобус ждать не будет. Спасибо, Михаил. За... за вторник. За то, что слушаешь.

БАРМЕН: (Перестает протирать, смотрит прямо на АНАТОЛИЯ ПЕТРОВИЧА. Голос становится чуть теплее, человечнее.) Всегда пожалуйста, Анатолий Петрович. Это... моя работа. Да и мне приятно, слушать. (Кивает на пустой стакан.) Может долить?

АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ: (Качает головой, мягко) Нет, нет. Хватит. Расписание есть расписание. (Встает. Движения чуть замедленные, но уверенные. Берет старую, хорошо отполированную трость, которая висит рядом.) Зайду. Через неделю. Если автобус не опоздает.

БАРМЕН: Жду Вас, Анатолий Петрович. Счастливого пути.

(АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ медленно идет к выходу. БАРМЕН смотрит ему вслед. Дверь тихо открывается и закрывается за ним. Свет на стуле, где он сидел, медленно гаснет.)

БАРМЕН: (Смотрит вслед, затем снова на публику) Анатолий Петрович. Человек-расписание. В его стабильности есть своя поэзия. И своя... тихая, очень личная грусть. Каждый вторник он приходит выпить свой чай и вспомнить желтые тюльпаны. Вспомнить Лиду. И рассказать об этом единственному слушателю. И ты слушаешь. Потому что... ну, потому что он приходит. И это тоже часть расписания. Часть этого места. (Делает паузу, протирая теперь уже место, где стоял стакан Анатолия Петровича.) Есть громкие истории. Истории, что бьют по ушам, как... (короткое, едва заметное движение головой в сторону столика из первой сцены) ...вчера. А есть такие. Шёпотом. И они... (проводит пальцем по стойке) ...оседают здесь прочнее всего. Пылью времени. Запахом старого дерева. И воспоминаний о жёлтом солнце.

(Свет за барной стойкой чуть приглушается, готовясь к переходу к следующей сцене.)

Сцена 3

(Свет снова меняется, становясь чуть более резким, возможно, с элементами неонового освещения, намекающими на вечерний город. Фокус смещается на один из стульев у барной стойки, который только что опустел или вот-вот будет занят. БАРМЕН стоит за стойкой, неторопливо приводя ее в порядок. Слышны приглушенные звуки улицы, возможно, далекий гудок или сирена.)

БАРМЕН: (Продолжая предыдущую мысль, чуть более бодрым, но все еще ровным тоном) А вот была среда. Энергия недели уже набрана, но еще далеко до расслабленной пятницы. Среда – это середина. Время для тех, кто ищет... разрядку. И часто находит её здесь. Особенно... (делает небольшую паузу) ...после футбола. Сегодня как раз играли "Наши". И, как водится, после таких матчей, зашёл Один Тип. Постоянный клиент в такие вечера. Я уже знаю, по его лицу, по его походке, что случилось на поле. Когда его команда выигрывает – он сияет, угощает всех подряд, рассказывает анекдоты. Когда проигрывает... (качает головой) ...ну, вы сейчас сами увидите.

(В этот момент в бар буквально вваливается ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА. На нем куртка, наброшенная поверх футболки с логотипом футбольного клуба, и непременный, чуть съехавший набок шарф любимой команды. Лицо его раскраснелось, волосы растрёпаны, он тяжело дышит. Видно, что только что был на стадионе или в шумной компании фанатов. Он эмоционально возбужден, на грани взрыва.)

ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА: (С шумом опускается на ближайший стул у стойки, словно ноги его больше не держат. Роняет шарф на пол, не замечая. Громко, надрывно вздыхает, затем бормочет себе под нос, постепенно переходя на крик) Ну как так, а?! Как?! Я не понимаю! КАК?! На девяносто второй минуте! ДЕВЯНОСТО ВТОРОЙ, вашу мать! Это просто... это что-то нереальное! Весь матч держались! ВЕСЬ! Как титаны! Бились! И тут... вот это!

БАРМЕН: (Подходит к нему спокойно, невозмутимо. Сначала ставит перед ним стакан холодной воды. Затем, не спрашивая, начинает неторопливо наливать пиво в чистый бокал.) Обычный день, значит. Или своеобразная среда. Охладитесь. (кивнул на воду Бармен) За наших болели?

ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА: (Хватает стакан воды, пьет залпом, не глядя на Бармена, вода льется по подбородку. Ставит стакан обратно с глухим стуком) Конечно, за наших! Кто ж еще так может?! (Его голос срывается на крик) Это издевательство! Издевательство! Везёт же им! Везёт! А нам — как всегда! Как всегда! Везёт сильнейшим, говорят?! Ага, щас! Везёт тем, у кого ноги не из одного места растут! Тем, кто не боится в мяч попасть, а не в воробья на трибуне!

(Он резко и сильно стучит кулаком по стойке. Звук получается жесткий. БАРМЕН, не меняя выражения лица, спокойно отодвигает стоящие рядом стаканы и бутылки, чтобы они не разбились.)

БАРМЕН: (Тихо, ровно) Не всегда получается. Бывает.

ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА: (Вскакивает со стула, начинает ходить туда-сюда перед стойкой, размахивая руками, словно выступая перед невидимой аудиторией) Да как "бывает"?! Дружище, это не "бывает"! Это... это преступление! Они украли у нас победу! УКРАЛИ! У нас, понимаешь?! Я три часа орал там! Три часа! Горло сорвал! Я верил! А ради чего?! Вот ради этого?! Чтобы какой-то... какой-то судья-слепец не увидел очевидное нарушение?! Чтобы наш защитник запнулся о свои же ноги в самой важной атаке соперника?!Чтобы какой-то... какой-то...

(Он останавливается резко, тяжело дыша. Грудь вздымается. Ярость постепенно уступает место измождению. Бармен тем временем аккуратно ставит перед ним бокал с пенистым пивом. Тип смотрит на стойку, затем медленно, словно сдуваясь, садится обратно на стул. Его плечи опускаются.)

ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА: (Уже тише, голос хриплый от крика и горечи) Ладно. Наливай. А... Уже налил... Спасибо. (Берет бокал обеими руками, как ребенок горячую кружку.) Что уж теперь... Не вернуть.

(Делает большой, долгий глоток пива. Смотрит в никуда, в пространство перед собой. Шарф так и лежит на полу.)

Вот так и живем. От матча к матчу. Надеешься. Веришь. Кричишь. А потом... (Делает еще один глоток.) ...вот так.

(Свет на Типе постепенно гаснет, оставляя его в полумраке. Снова ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН, теперь уже стоящий спокойно, наблюдая за уходящим светом.)

БАРМЕН: (Медленно протирает стойку чистой тряпкой, собирая следы от пролитой воды. Говорит уже громче, обращаясь к невидимой публике.) Да. От матча к матчу. Или от зарплаты до зарплаты. От встречи до расставания. От надежды до... (смотрит на стул, где сидел Тип) ...до вот этого. Какая, по сути, разница? Страсти-то одни и те же. Азарт. Надежда. Разочарование. Кричат они там, на трибунах, выпуская пар... Кричат они тут, у меня за стойкой, заглушая боль пивом. Только слова разные. Причины разные. А боль... или радость... они очень похожи. Универсальны.

(Поднимает с пола забытый шарф, аккуратно складывает его и кладет под стойку.)

Каждый ищет свой способ выпустить пар. Забыться. Или, наоборот, почувствовать что-то сильно. Футбол. Работа. Любовь. Все сводится к одному. К этим самым страстям.

(Он смотрит в зал, легкая, понимающая улыбка появляется на его лице.)

Ну что. Среда пройдена. Кто там следующий? Четверг на подходе. Какие истории принесет он?

Сцена 4

(Снова ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН. Свет стал мягче, более рассеянным, возможно, с легким теплым оттенком, намекающим на конец рабочего дня и приближение выходных. БАРМЕН задумчиво смотрит в пространство перед собой, неторопливо протирая бокалы или переставляя бутылки.)

БАРМЕН: (Тихим, интроспективным тоном) А бывает, знаете... Бывает, приходит надежда. Такая... неуклюжая, ещё не уверенная в себе надежда. Как росток, который только-только проклюнулся из земли. Его легко затоптать, легко сломать. Но пока он есть... он есть. Особенно по четвергам. Четверг — это почти пятница, но еще не совсем. Мистический мост. Переход. Время для робких шагов. Для первых свиданий. Для слов, которые ещё боятся быть сказанными вслух до конца.

(Свет плавно меняется, фокусируясь на двух стульях у дальнего конца стойки, чуть в стороне от основного рабочего места Бармена. Сидят ДЕВУШКА и ПАРЕНЬ. Обоим лет 20 с небольшим. Они явно на первом свидании или только начинают отношения. Чувствуется неловкость, проявляющаяся в жестах и взглядах, но одновременно ощущается сильное взаимное притяжение и интерес. Перед ними стоят напитки — возможно, лимонады или легкие коктейли.)

ДЕВУШКА: (Сидит прямо, теребит край салфетки на стойке, избегая прямого взгляда. Говорит быстро, немного сбиваясь) ...и вот он спрашивает, "А какие у тебя увлечения?". Представляешь? Я сижу и думаю... что ему сказать? Что я смотрю сериалы ночами и мечтаю съесть все пирожные мира? Ну, я и выпалила... "Ну... кошки. У меня две кошки. И... ем иногда".

(Парень слушает, наклонив голову. При её словах он начинает смеяться — сначала тихо, потом чуть громче, искренне. Девушка смотрит на него, сначала чуть испуганно, потом улыбается, расслабляясь, неловкость начинает отступать.)

ПАРЕНЬ: (Смеясь) "Ем иногда"?! Серьёзно? Так и сказала? Гениально! Я бы на его месте потерял дар речи.

ДЕВУШКА: (Улыбается шире, чувствуя, что реакция положительная) Ну да! Это же важно, правда? Еда! У меня даже блог есть! "Где-то рядом вкусненько". Я там про кафешки всякие пишу. Про то, где вкусные сырнички или лучший кофе.

ПАРЕНЬ: (Удивленно, его интерес явно растет) Блог? Про еду? Это же круто! Ничего себе "ем иногда". Это целое исследование! А дай почитать? Мне вот вечно не везет с местами, где можно поесть.

ДЕВУШКА: (Смущенно, но уже менее зажато) Ну... он там такой... (машет рукой) ...любительский совсем. Я не профессионал. Фотки на телефон, не всегда удачные. Тексты смешные, глуповатые, наверное. Я пишу, как чувствую.

ПАРЕНЬ: (Наклоняется чуть ближе, смотрит ей прямо в глаза, голос становится мягче. Искренне) Это же здорово! Писать, как чувствуешь. Настоящее. Я вот вообще ничего такого не делаю. Только на работу хожу... цифры, таблицы. И по выходным иногда... ну... ничего не делаю. Лежу на диване и смотрю в потолок. Или листаю ленту.

ДЕВУШКА: (Смотрит на него, её взгляд теплеет. Неловкость почти исчезла.) Ну вот, теперь будешь читать мой блог. Это уже что-то делаешь. Это почти как путешествие, только не вставая с дивана. По самым вкусным местам города.

ПАРЕНЬ: (Улыбается ей в ответ, широко и искренне) Точно! Отлично придумано. (Пауза. Они смотрят друг на друга.) А про кошек... Как их зовут? Сколько у тебя? Ты говорила две?

ДЕВУШКА: (Кивает, теперь уже увереннее, говорит о кошках с нежностью) Две. Мурка. Она такая... грациозная, как балерина. И Батон.

ПАРЕНЬ: (Смех снова вырывается наружу, но теперь это теплый, совместный смех) Батон?! Серьезно? Кота зовут Батон?

ДЕВУШКА: (Кивает, серьезно, но с озорством в глазах) Ну да! Он же такой... длинный и мягкий! Растянется на диване — прямо как французский багет! И цвет... ну, почти как у батона, только рыжеватый. А еще он любит... (начинает рассказывать про кота, жестикулируя) ...он любит спать в коробках из-под обуви! Даже если она ему мала!

(Оба смеются, неловкость полностью ушла. Они обмениваются взглядами, полными интереса и симпатии. Атмосфера вокруг них становится более лёгкой и теплой.

Свет на ДЕВУШКЕ и ПАРНЕ постепенно гаснет, оставляя их в мягком полумраке, но ощущение их присутствия, их зарождающейся связи остается. Снова ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН.)

БАРМЕН: (Медленно кивает, убирая грязную посуду, его движения отточены и спокойны. На его лице появляется легкая, мудрая улыбка.) Батон... Длинный и мягкий. И коробки из-под обуви. Ну да. Почему бы и нет. (Делает паузу, глядя туда, где сидела пара, его взгляд проникает сквозь стены бара.) Они ещё не знают, во что ввязываются. Блог про еду, кошки с хлебными именами... Это только начало. Очень милое, очень нежное, начало. Потом будет "а почему ты разбрасываешь носки по всей квартире?", "а почему ты не выносишь мусор, когда я попросила?", "а мы точно хотим провести отпуск у твоих родителей в дачном домике без интернета?". Будут компромиссы. Будут ссоры из-за пустяков и важного. Будут быт, привычка, рутина.

(Прищуривается, глядя туда, где сидела пара, словно видит их будущее.)

Но сейчас... Сейчас у них пока только "Батон". И рассказы про сырники. И глаза горят. И эта неуклюжая, хрупкая надежда. И это, пожалуй... самое ценное. Самое чистое. Пока не остыло. Пока не затерлось. Пока кажется, что "есть иногда" и "спать в коробках" — это самые важные вещи в мире.

(Делает паузу, оглядывает зал. Приводит стойку в идеальный порядок.)

Вот так и приходит надежда. Тихо. Смешно. С именем кота. Среда пройдена с криками. Четверг... четверг прошел с улыбками и предвкушением. Глянем, что припасла пятница.

Сцена 5

(Свет снова резко меняется, становясь жёстким, неоновым, с глубокими тенями. Сцена фокусируется на углу бара, где стоит старый игровой автомат и висит телевизор, по которому крутят скачки. Столик в этом углу ярко освещен. Слышны приглушенные звуки бара, звон монет из автомата, далекий лай собаки проникает с улицы. Над стойкой ярко горит свет, подчёркивая присутствие БАРМЕНА. Он стоит, облокотившись на стойку, наблюдая за столиком.)

БАРМЕН: (Тихим, усталым голосом, больше себе под нос, чем кому-то еще) Пятница... День, когда все хотят получить своё. Быстро. И желательно много. За неделю скопилось напряжение, ожидания... Иногда приходят те, кто ждал слишком много. Или те, кто пообещал слишком много. Или просто те, кто запутался. Ищет лёгких денег, а находит только проблемы. А бар... бар становится залом ожидания. Аукционом нервов. Ринг для выяснения отношений, которые пахнут порохом и потом. Вот и эти... Санёк, Дрон, Вано. Пришли за прибылью. Или за её фантомом. Прибыль... Все гонятся за ней, как те лошади на экране. Но до финиша доходит не каждый. И зачастую нечестно.

(Сцена фокусируется на столике. Сидят трое — САНЁК, ДРОН и ВАНО. Санёк сидит, откинувшись на спинку стула, Дрон потирает руки с нетерпением, Вано медленно курит.)

САНЁК: (Скрипит зубочисткой в зубах и лениво смотрит в сторону скачек по телику. Говорит медленно, с ехидцей) Ну и где твой парень? Где наш вечный прибыль-мейкер? Когда он вообще появиться, а? У меня завтра будильник зазвонит раньше, чем у твоего друга появиться шанс оказаться трезвым. Он должен был отдать всё ещё вчера.

ДРОН: (серьёзно, потирая руки) Санёк, если б ты меньше болтал, и больше слушал, ты бы помнил, что Макс никогда на стрелки при бабках не приходит первым. Любит эффект.

САНЁК: (Резко оборачивается к Дрону, взгляд становится цепким) То есть провернуть сделку на тридцать кусков вечно зелёных он не может, но бухать на эти деньги, как заправский алкоголик со скидкой в пятницу, он может, я правильно тебя понял? Ты исправь меня, если я ошибаюсь. Не стесняйся.

ВАНО: (Выпускает дым сигареты в потолок, говорит равнодушно, с легким налетом цинизма) Брось ты. Тридцать кусков для Макса — это, считай, мелочь. Не те масштабы, чтоб напрягаться. Знаешь, как таких называют? Фланеры, понял? Это те, кто таскается по жизни так, чтобы ни за что по-настоящему не отвечать. Всегда на шаг позади проблем, но при этом в центре внимания.

САНЁК: (Резко вскидывает руку, кричит Бармену, перекрикивая звук телика и автомата) Бармен, налей мне ещё соточку, а вот этому философу вместо словаря выдай пивной бокал. Тошнит уже.

(БАРМЕН кивает. Медленно подходит, невозмутимо наливает Саньку, ставит стакан. Смотрит на них троих, его взгляд скользит по их лицам — нетерпение Санька, тревога Дрона, отстраненность Вано. Он видел это десятки раз. Ожидание. Нервы на пределе.)

ДРОН: (нахмурившись, обращается к Саньку) Тише ты. Макс сказал, что прибыль на этот раз будет в два раза больше. В два раза, понимаешь? Если ты свои зубы не сломаешь о язык, то, может, наконец и увидишь результат.

САНЁК: (усмехнувшись, отпивает из стакана) В два раза больше, говорит? Да я этого слова больше боюсь, чем судебных приставов. Если его планы расти, как на дрожжах, всё равно кончаются так же... как все эти скачки: или надурят с результатом, или конь сломает ногу.

ВАНО: (рассеянно) Эй, а может, ты в скачках вообще не сечешь? Или, может, ты просто не любишь, когда кто-то выигрывает, кроме тебя?

САНЁК: (скрещивая руки на груди) Не моё это, Вано. У тебя на скачках одна правда — удирающий с деньгами букмекера джокей. А тут так не работает. Макс пытается уговорить нас залезть в очередную дыру, где всё уже решено заранее. Просто мы, как последние идиоты, об этом узнаем, последними.

(В этот момент дверь бара открывается с резким скрипом, и в помещение входит Макс. На нём длинное пальто, зажатая в зубах сигара и самая наглая из улыбок. Он оглядывает всех троих, как будто уже знает, что они только что о нём говорили.)

МАКС: (широко улыбаясь) Ну что, парни, спокойно сидим? Надеюсь, ставки на этих доходяг (кивает на телик со скачками) делать не начали, потому что я привёз кое-что поинтереснее скачек. Гораздо.

САНЁК: (кивает в его сторону) А ты всё не меняешься, Макс. Всё с той же улыбочкой, как будто только что украл у дьявола последнее “копьё”.

МАКС: (усмехается, достает сигару изо рта, выпускает дым) Не ушла ещё у тебя манера цепляться за детали, Санёк. Может, просто послушаешь, что я принёс, и наконец забудешь свою волынку про ставки?

САНЁК: (откидывается на стуле, скрестив руки за головой) Давай, Макс. Убеди нас, что это не конец света. Только быстро, у меня через полчаса банка закрывается.

МАКС: (Не обращая внимания на сарказм, театрально достаёт из-под пальто запечатанный зелёный кейс и потирает его) Вот этот парень... (смотрит на кейс, потом на них) ...стоит столько, чтобы вы поняли: ставки на скачках — это пыль.

САНЁК: Это то, о чем я думаю? (глотает слюну) Это… это же реально бабки?

ДРОН: Нет, блин, Санёк, там закусь, в газетке. Конечно это бабки!

(Санёк недоумевая бросает взгляд на всех присутствующих, которые уставились на него в ответ.)

ВАНО:(наклоняется, скрещивает пальцы) Интересно. Дипломат денег — это не просто деньги. Это ответственность. Это груз выбора. Проверка на прочность. Хороший вклад в... (смотрит на кейс) ...в неплохую пенсию. Или в очень быстрые проблемы.

ДРОН:(Взрывается, не выдерживая) Вано, если ты сейчас начнёшь очередной философский монолог, я засуну тебе ответственность в глотку.

САНЁК: Я запутался. Это нам с дела, или ты принес похвастаться? Хотя, подождите! Может, сначала откроем чемодан? Вдруг там не деньги? А если они родимые…(глухо)Разделим. Уйдём. Вложим и будем жить долго и счастливо на собственных островах без ставок и философов.

МАКС: Ты думаешь, я принес сюда чемодан с закусью?

САНЁК: Ну, Дрон сказал про закусь, я задумался…

ДРОН: Вообще-то, Санёк не так уж и глуп. Доверяй, но проверяй, как говорится.

МАКС: (Перестает улыбаться, становится серьезнее и слегка снисходительно) Ладно, Санёк. Это с дела. Чистая прибыль. Подарочек от Эдика лично. Говорил же, не зря мы в него вложились. Парень оказался сговорчивым. Но... твоя доля станет на четверть меньше.

САНЁК: (Резко выпрямляется) На четверть! Мы так не договаривались!

МАКС: Так и было. Пока ты не решил, что "отвлечь охранника" — это значит спорить с ним о футболе, вместо того чтобы просто дать ему по башке.

САНЁК:(возмущённо) Он из «синих бомжей»,(разводит руки в стороны) я — «красно-белый»! Это принципиально!(хлопает себя по груди)

ВАНО: (Цедя дым и слова сквозь зубы, качает головой с упреком) Принципиально — это не попасть за решётку, Санёк. А ты нас чуть не сдал, размахивая шарфом «Спартака» перед камерами.

САНЁК:(задумчиво) Ну... зато... зато стильно получилось. Наверное.

ДРОН:(Вздыхает, понимая, что спорить бесполезно. Протягивает руку к кейсу у Макса.) Ладно, получишь 85 процентов. Твоё "стильно" стоило тебе пятнашки. Но если в следующий раз... (Хватается за кейс, пытаясь открыть заевшую защелку.) Если в следующий раз ты так чудить будешь...

(В этот момент дверь бара снова распахивается. На этот раз без скрипа, а с грохотом, словно кто-то влетел. В помещение врывается ИГОРЬ — взъерошенный, бледный, с перевязанной рукой, с которой сочится кровь. Он выглядит так, будто только что убежал от стаи злых собак.)

ИГОРЬ: (задыхаясь, хватаясь за дверной косяк) Мужики, у нас проблемы. Большие.

САНЁК: (не отрывая взгляд от кейса) Опять?

ИГОРЬ: (кивает)Тот груз, который мы «одолжили» у водилы Эдика…

ДРОН: (мрачнеет, наконец открывая одну из защелок кейса) Да?

ИГОРЬ: Это оказалась “паль”.

(Пауза. Мертвая тишина. Звуки скачек и автомата внезапно кажутся оглушительными. Санёк медленно поднимает взгляд на Дрона. Вано замирает с сигаретой у рта.)

САНЁК: (тихо) Значит, нас кинули?

МАКС: (Не теряется, быстро забирает кейс у Дрона, вторая защелка легко поддается. Он перехватывает инициативу.) Кинули кого-то другого, Санёк! Зато бабло (хлопает по кейсу) у нас! (Он быстро соображает.) С приёмщиками разберемся позже. Или нет, забей. А сейчас... сейчас время делить бабки.

(Макс ставит кейс на стол, ухмыляется и смотрит на каждого по очереди. Кейс открывается. Внутри лежит здоровый кусок железа. Все замолкают. Улыбка Макса становиться тревожной, но не сходит с лица.)

ДРОН: (моргает, не отводя взгляд от кейса) Это как понимать Макс.

ВАНО: (растерянно)Это… Это шутка? Где они. Где мой вклад в пенсию. Где бабки сука!

САНЁК: (медленно поворачивает голову) Кто-то нас опередил.

МАКС: (немного нервно) Что ж… философский вопрос: что хуже — потерять или никогда не иметь?

ДРОН: (злится)Я скажу тебе, что хуже, Макс. Это сидеть напротив тебя и слушать этот бред, когда бабки испарились!

МАКС: Они были там! Все, до последней купюры!

ДРОН: Тихо! (пауза) Макс. Кинуть нас вздумал?

Макс: (Пятясь назад, улыбка окончательно сходит с лица, сменяясь испугом) Конечно нет, Дрон! Ну что ты такое говоришь! Все тридцать штук мы найдем! Обязательно найдем! Нам надо только найти Эдика... Пойдем к нему, спросим... Он знает!

ИГОРЬ: (тихонько встревает, всё еще держась за дверь): Макс, они требуют всю сумму. Сейчас. Весь миллион баксов. И они злые. Очень.

САНЁК: Лям! Он сказал лям! Макс, ты говорил тридцать кусков!

ДРОН: Всё же ты нас кинул.

(Санёк что-то нащупал под курткой. Дрон медленно тянется к поясу. Напряжение в воздухе становится физическим, почти осязаемым. Образуется напряжённая пауза. Слышно только, как Бармен моет стаканы, а затем громко поставив его куда то вниз вытаскивает обрез и выкрикивает из-за стойки.)

Бармен: (Его голос звучит громко и четко в наступившей тишине. В нем нет страха, только усталость и ультиматум.) Если не будете пить — проваливайте! А если начнёте стрелять — предупреждаю: пол подметать будете вы! А я выставлю счет за каждую дырку в стенах! Делайте свой выбор, и поживее.

(Свет гаснет и когда возвращается никого в баре нет только Бармен и столик с открытым кейсом.)

БАРМЕН: (Его взгляд снова становится задумчивым.) Вот так. Каждая пятница приносит своих героев. Свои надежды. Свои чемоданы... пустые или полные проблем. Все гонятся. За деньгами, за властью, за уважением. Думают, что в этих кейсах или в выигрышных ставках — счастье. А там... (кивает на кусок железа на столе) ...там часто оказывается просто ржавое железо. Символ того, что всё это было... пустым. Погоня за миражом. А самое ценное... самое ценное они не видят. Оно прямо здесь. В возможности просто сидеть, пить пиво и не ждать, что тебя убьют за миллион, которого никогда не было. Простая жизнь. Самая сложная добыча.

(Свет медленно гаснет.)

Сцена 6

(Утро субботы в баре. Свет мягче, чем в рабочий день, но все равно проникает сквозь окна, создавая пыльные лучи в полумраке. Над столиком не висит телевизор со скачками, он выключен. Игровой автомат молчит. Звуков бара почти нет, только тихий гул холодильников и звук воды, капающей где-то за стойкой. Слышен тот же далекий лай собаки, но теперь он звучит более расслабленно, как часть выходного дня. БАРМЕН стоит за стойкой, неторопливо протирает ее, глядя куда-то в окно.)

БАРМЕН: (Тихим, размышляющим голосом) Суббота... День, когда все либо отсыпаются после пятницы, либо... либо разбираются с тем, что эта пятница принесла. Или унесла. Ночь прошла, а утро... утро приносит последствия. Не всегда приятные. Вчера здесь был шум, деньги, обещания. Сегодня — тишина и поиски. Одни ушли с пустыми карманами, другие приходят, чтобы заполнить свои. Или вернуть потерянное. Все что-то потеряли. Время, деньги, доверие. Самое сложное — найти спокойствие. А не то, что блестит и обещает быструю жизнь.

(Свет фокусируется на столике в глубине зала. Сидят четверо — ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ, КОНСТАНТИН, ДИМА "КАРТЁЖНИК" и ЮРА. Владимир Дмитриевич сидит во главе стола, спокойный и властный, но с заметным напряжением. Константин напряжен, сидит чуть сбоку, готовый к действию. Дима "Картёжник" сидит развалившись, немного скучающе, но внимательно слушает. Юра выглядит поникшим и виноватым.)

ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (с ухмылкой) Ну, Юра, просвети нас: где, чёрт возьми, товар?

КОНСТАНТИН: (морщится, кладет связку ключей на стол с тихим стуком. Говорит жестко, прямо.) Хороший вопрос, Владимир Дмитриевич. Чрезвычайно хороший. По идее... должен быть здесь. В указанном месте. Но его здесь нет. Абсолютно. Ни следа. А если его нет в точке А, значит, кто-то его унес в точку Б. И этот кто-то... (смотрит на Юру) ...точно не мы.

ДИМА "КАРТЁЖНИК": (Поднимает палец, привлекая внимание. Говорит слегка простовато, но с видом человека, который сейчас выдаст гениальную мысль.) Логично, как двухочковый в "Чёртовом покере". Две карты одного номинала — и ты уже что-то имеешь. Но у меня вот какой вопрос возникает... (мнётся) ...ну, чисто гипотетически...

ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (закатывает глаза) О, Боже, только не ты... и твои гипотезы.

ДИМА "КАРТЁЖНИК": (Обиженно, но продолжает) Не, ну серьёзно, Владимир Дмитриевич! Может, его просто... ну... (ищет слово) ...неправильно доставили? Ну, адрес перепутали? На другую улицу завезли? Или там... не на тот склад?

КОНСТАНТИН: (Медленно поворачивает голову к Диме. Его взгляд тяжелый, голос становится очень тихим и опасным.) Дима. Если бы мозги продавались в аптеке, ты бы пришёл с рецептом на сахарную вату.

ДИМА "КАРТЁЖНИК": (обиженно) Да ладно тебе, Костя…

КОНСТАНТИН: Груз на миллион долларов не "неправильно доставляют". Его либо доставляют куда надо, либо... либо его воруют.

ДИМА "КАРТЁЖНИК": Я же просто... предположил..

КОНСТАНТИН:(взрывается) Слушайте, чёрт вас подери! Это был груз на пресловутый миллион баксов! Наш! Мой! Он не мог просто испариться, как утренний чай на солнце!

ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (Спокойным, но жестким тоном прерывает Константина, снова обращаясь к Юре) Юра. А ты помнишь... Помнишь, как я лично тебе говорил? Прямо в глаза. "Юра", говорю, "не доверяй перевозку Эдику "три колеса"". Помнишь?

ЮРА: Да, помню.

ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (Наклоняется вперед. Голос становится еще тише, и немного издевательским и грозным одновременно.) И что... (делает паузу) ...что ты сделал, Юра? После того, как я тебе это сказал? Четко и недвусмысленно.

ЮРА: (ворчит себе под нос, избегая взглядов) Доверил перевозку Эдику "три колеса"".

ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (Откидывается назад, вздыхает, словно объясняет азбуку дошкольнику.) А знаешь почему его прозвали “три колеса”, Юра? Не смотря на то, что он вроде бы довольно крупный перевозчик? У него вроде бы целый автопарк. (Пауза, Владимир Дмитриевич смотрит на каждого по очереди.) Потому, что каждая четвертая фура... просто не доходит до точки назначения! Понял? Каждая четвертая! Статистика, блин! (Владимир Дмитриевич выдыхает, устало.) И где теперь этот твой... Эдик "три колеса"?

(Пауза. Все четверо молчат. Взгляды обращены на Юру, который сидит, опустив голову, и только жмёт плечами, не зная, что ответить.)

ДИМА "КАРТЁЖНИК": Слышал, он купил себе "Бентли" и билеты в Испанию.

(Молчание. Константин медленно встаёт. Его лицо ничего не выражает, но в глазах горит холодная решимость. Подбирает ключи со стола.)

КОНСТАНТИН:(мрачно) Думаю, пора проведать Эдика.

(Все переглядываются.)

ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (Хлопает в ладони, словно подводя итог. На его лице снова появляется легкая, хищная ухмылка.) Отлично. Я люблю Испанию.

Свет на столике гаснет. Четыре силуэта поднимаются и направляются к выходу. Снова ярко освещена только барная стойка, где стоит БАРМЕН.)

БАРМЕН: (Медленно выдыхает. Продолжает протирать стойку, его движения стали чуть более задумчивыми.) Суббота... Обычно это день, когда люди пытаются отдохнуть. Найти хоть какой-то покой после рабочей недели. Или, наоборот, погрузиться в суету выходного дня, чтобы не думать о главном. А эти... эти и в субботу гонятся за призраками. Миллион. Испания. Всё это кажется таким важным. Таким реальным. Пока не потеряешь.

(Перестает протирать стойку, смотрит в окно.)

Вечная погоня. За деньгами, за успехом, за тем, что, как им кажется, принесет счастье или безопасность. Но покой... Покой нельзя купить за миллион. И нельзя увезти с собой в Испанию. Он либо есть у тебя внутри, либо нет. И никакие "Бентли" не заполнят эту пустоту.

(Вздыхает, смотрит на свои руки, затем снова на стойку.)

Вот она, суббота. День для тишины, для размышлений. Для того, чтобы понять: за чем ты на самом деле гонишься? И стоит ли оно того? Они думают, что проблема в Эдике. Или в Юре. Или в потерянном товаре. Но проблема... она всегда глубже. Она в выборе. В доверии. В том, готов ли ты жить честно, или вечно искать легкие пути и ждать, когда за тобой придут.

(Продолжает протирать стойку, его взгляд становится отрешенным.)

Мое дело... Мое дело — просто быть здесь. Наблюдать. Видеть, как эти истории разворачиваются. Как люди ставят на кон всё, а потом теряют последнее. В субботу, в понедельник... День недели не меняет сути. Если ты гонишься за ветром, ты никогда не поймаешь его. Только устанешь. А ветер... ветер всегда будет там, где был. Истинная ценность... она не в том, что лежит на складе или уедет в Испанию. Она... (смотрит вниз) ...она в том, чтобы уметь остановиться. В любой день. Даже в субботу. И понять, что искать надо совсем не там. Но это понимание... оно приходит дорогой ценой. Иногда — ценой миллиона. Иногда — ценой свободы. А иногда... (смотрит на дверь) ...и ценой поездки в Испанию.

СЦЕНА 7

(Ранний вечер воскресенья в баре. Атмосфера заметно отличается от предыдущих дней. Свет приглушен, создавая мягкие тени. В зале тихо, лишь несколько столиков заняты одиночными посетителями или небольшими, негромкими компаниями. Звуки улицы почти не проникают. Бармен стоит за стойкой, медленно и сосредоточенно протирает её чистой тканью. Его движения спокойны, почти медитативны.)

БАРМЕН: (тихо, почти задумчиво, словно говорит сам с собой, но при этом обращается к пустому залу) Воскресенье. Самый тихий вечер. Последний вздох перед прыжком в новую неделю. День, когда время замедляется... или, может быть, это мы замедляемся, пытаясь ухватиться за последние часы покоя. Кто-то отсыпается после субботнего угара, кто-то собирает мысли в кучу перед предстоящим хаосом, кто-то просто не хочет домой, где тишина может быть ещё громче. Вот и она... одна из тех, кто ищет этот тихий уголок.

(Свет мягко подсвечивает девушку, Наташу, сидящую за столиком в стороне. Перед ней открытый ноутбук, но экран темный, она не смотрит в него. Рядом стоит почти полный бокал красного вина. Она выглядит уставшей, плечи опущены, взгляд направлен куда-то вдаль, мимо стен бара. Кажется немного потерянной и отрешенной. Медленно, словно вспоминая о его присутствии, делает глоток вина.)

НАТАША: (Тихо, сама себе) Ну вот. Итоги недели. Сделано... ноль целых, хрен десятых. А завтра понедельник. Совещание у босса. И этот Костя... Костя из бухгалтерии. Опять будет отпускать свои сальные шуточки про мои "творческие" отчеты. Ненавижу.

(Она закрывает ноутбук с легким, но окончательным стуком, словно захлопывает дверь перед всей прошедшей неделей. Откидывается на спинку стула, закрывает глаза на секунду.)

Ещё один понедельник. Ещё одна неделя. Как белка в колесе. Только колесо скрипит всё громче. А ты всё бежишь... дура.

(Телефон на столике вибрирует. Она открывает глаза, смотрит на экран. Имя контакта вызывает гримасу. Она вздыхает, словно этот звонок — еще одно бремя. Медленно, без колебаний, сбрасывает вызов. Отставляет телефон подальше, переворачивает экраном вниз.)

Даже говорить ни с кем не хочется. Просто... посидеть. В тишине. Чтобы никто ничего не спрашивал и ничего не хотел.

(Допивает бокал. Поднимает глаза, ищет Бармена взглядом. Когда их взгляды встречаются, она зовет его легким, усталым жестом. Бармен кивает и медленно подходит к столику.)

НАТАША: (Еле слышно) Ещё бокал, пожалуйста. И... знаете... не спрашивайте, как дела. Пожалуйста.

БАРМЕН: (Смотрит на неё спокойно) Понимаю.

(Молча забирает бокал. Уходит к стойке. Медленно, аккуратно наливает вино. Возвращается к её столику, ставит бокал перед ней. Она тихо кивает в знак благодарности, не поднимая глаз. Он возвращается за стойку, продолжая протирать её.)

(Свет на НАТАШЕ постепенно гаснет. Ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН.)

БАРМЕН: (Вздыхает, поправляет что-то на полке) Воскресенье. День, когда у многих заканчиваются силы притворяться. Улыбаться, говорить, что всё в порядке, строить планы на завтра, в которые сам не веришь. Они приходят сюда... в эти тихие гавани... чтобы просто быть. Или не быть. Хотя бы на несколько часов. А ты... ты просто наливаешь им что-нибудь. Вино. Виски. Или просто стакан воды. И не спрашиваешь, как дела. Потому что иногда... иногда это единственное, что ты можешь сделать для человека. Не давить. Не требовать. Просто дать ему побыть в покое.

(Останавливается, смотрит в сторону столика Наташи, который теперь почти в полной темноте.)

Найти тишину среди шума своей собственной жизни. Кажется, это тоже своего рода погоня. Самая сложная. За самим собой. За тем покоем, который они потеряли где-то между понедельником и субботой. А воскресенье... воскресенье даёт последний шанс его вспомнить. Перед тем, как всё начнется сначала.

(Свет медленно гаснет, оставляя Бармена в полумраке бара, продолжающего свою неторопливую работу.)

Завтра понедельник. Новый круг. Новые истории. И я буду здесь. Как всегда.

[КОНЕЦ ПЬЕСЫ]

(Последний свет на Бармене медленно гаснет. Сцена погружается в полумрак. Может снова зазвучать та же или похожая спокойная фоновая музыка, что была в начале.)

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: И вот так, день за днем, неделя за неделей. Лица меняются, истории приходят и уходят, словно волны прибоя, разбивающиеся о нерушимую скалу барной стойки. Расставания и надежды, победы и поражения, тихие моменты уединения и всплески безумия. Все это проходит через фильтр его взгляда.

Этот бар — лишь одно из множества таких мест. На каждом углу, в каждом городе. Места, где люди ищут не только выпить или поесть, но и услышать или быть услышанными. Увидеть или быть увиденными. Найти временное убежище от мира за окном.

И пока есть те, кто приходит с историями, и те, кто готов их слушать... этот бар будет жить. И свет за стойкой будет гореть. Всегда готовый принять следующего гостя. С его следующим вечером. И его следующей попыткой найти... или перестать искать.

(Музыка усиливается. Сцена полностью затемняется.)

[КОНЕЦ]