Сентиментальность в мусорном ведре

Аркадий Павлович не делал разницы между ценностью и дороговизной. Для него они были синонимами выцветшей памяти. Его квартира была архивом, где каждый сантиметр был запечатан паутиной долга.

Складирование началось незаметно. Первой не вернулась в ведро открытка от покойной тёти Клавы с синим котёнком. Потом — билетная портфелька со спектакля «Три сестры». Затем — сломанный карандаш с логотипом завода, пустой флакон от «Красной Москвы» и десяток билетиков от троллейбусов, сложенных веером.

Он был тонким археологом собственной жизни. Каждый предмет — палеонтологический слепок. Выбросить его значило стереть сам факт существования того дня.

Квартира сдавалась под натиском артефактов. Книжные полки плодили дочерние колонии на полу. На комоде вырос городок из шкатулок, каждая хранила внутри ещё более мелкую частицу. Балкон превратился в склад упаковок от бытовой техники девяностых. Гарантия истекла двадцать лет назад.

Все изменилось в день катастрофы с открытками.

Он коллекционировал их не специально. Они просто оставались. После каждого праздника он снимал открытку с холодильника и клал в папку с датой. Папок стало тридцать семь. Они заняли антресоль.

Однажды, готовясь к приезду племянницы, он попытался освободить кресло. Переполненная папка выскользнула. Сотни открыток рассыпались по полу.

Он опустился на корточки. Взял первую попавшуюся. «Дорогому Аркаше! Желаю космических успехов в 3-м классе! Твой друг Коля». Коля, которого он не видел со времён армии, теперь был риелтором. Вторая: «Любимому мужу. С годовщиной. Твоя Лена». Лена жила в Германии.

Открытки липли к пижамным брюкам, шуршали. В горле встал ком — тупой, знакомый. Он взял одну. Кончики пальцев узнали фактуру картона ещё до того, как глаза прочли «Аркаше». Мускулы на лице сами собой потянулись в слабую улыбку вежливости — рефлекс двадцатилетней давности. Он взял другую. Третью.

Дыхание сбилось, стало мелким.

Он не переживал. Он фиксировал аварию.

Каждая открытка была контрольным пунктом, который он когда-то прошел и с тех пор тащил на себе, как пограничник гильзу от патрона. Гильза пуста. Выстрел уже не повторится.

Он сжал в руке горсть яркого картона. И осознал нутром: он не чувствует ничего, кроме усталости. Ни любви, ни тоски. Только тяжесть в пояснице и ком в горле. Архив дал сбой. То, что хранилось, исчезло. Остались только адреса на конвертах, за которыми — пустота.

Он сидел, и казалось, что исчезает не прошлое, а он сам.

В дверь позвонили.
Племянница Аня, с пиццей.
— Дядь Арк, привет! Я… ой.
Она застыла на пороге.
— У тебя… ремонт?
Аркадий Павлович медленно поднял на неё глаза.
— Нет. Апокалипсис.

Она поставила пиццу на единственный свободный угол стола, раздвинула открытки ногой, села на пол.
— И что со всем этим?
— Не знаю. Не могу выбросить.
— Почему?
— Потому что это… всё моя жизнь.
— Дядя Арк. Это бумага. Твоя жизнь, — она ткнула пальцем ему в грудь, — вот здесь. И в голове. Там попросторнее, если это отсюда убрать.

— Давай сыграем, — вдруг сказала Аня. — Рассортируем. Не по годам. По чувствам.

Это было кощунственно. Но освобождающе.

Они работали весь вечер. На полу выросли стопки: «Любовь», «Семья», «Дружба», «Вежливость», «Не помню кто».

— А эту? — он с мукой протянул ей открытку с лодкой, подписанную неразборчиво.
— «Не помню кто» — в мусор, — сказала Аня.
— Но это чей-то почерк! Кто-то старался!
— И забыл. И ты забыл. Давай дальше.

К утру работа была сделана. Из сотен открыток он отобрал семь. Остальное сложили в три огромных пакета.

Выносить их он пошёл сам. Спускаясь по лестнице, чувствовал, как с каждым шагом становится легче. Физически.

На улице, у контейнера, задержался. Засунул руку в пакет, вытащил наугад. «С 8 Марта, дорогой коллектив!» Без подписи. Посмотрел. Ничего. Просто картонка. Отпустил — она плавно полетела в тёмный провал.

Вернувшись, увидел, что Аня открыла окна. Ворвался ветер. Солнечный луч упал на освобождённый пол.

— Знаешь, что теперь? — сказала Аня. — Всё это разгромим. Продадим. Купим новый диван.
Он сел на кресло. Оно скрипнуло.
— Нет. Сначала просто посидим. В тишине.

Он закрыл глаза. Было пусто. И тихо. Слишком тихо. Звон в ушах от этой тишины.

Аня ушла. Он остался один. Взгляд упал на квитанцию за квартплату, которую он положил утром на тумбочку — привычным жестом, ровно.

Теперь взял её. Гладкая бумага. Рука потянулась к месту под телевизором, где раньше лежала папка «Текущее». Папки не было.

Рука замерла. Квитанция чуть дрожала в пальцах.

Он обвёл взглядом комнату. Всё на местах, но между предметами зияли пустоты. Сквозняк гулял по проходам.

Он стоял посреди комнаты с квитанцией в руке и не знал, что с ней делать. Выбросить? Положить просто так? Завести новую папку?

Правильного действия не существовало.

Он медленно опустил руку. Положил квитанцию обратно на тумбочку. Не ровно. Как попало.

Где-то внизу, в контейнере, три пакета тихо ждали мусоровоза. А он стоял у окна, смотрел в тёмный двор и слушал, как в пустой квартире гуляет ветер. И ждал. Не зная, чего.