Сентябрь уходящий в море

Октябрь на море — время липкое и зябкое. Небо висит низко, будто мокрая парусина, и солнце сквозь него не пробивается, а только обозначает себя бледным пятном где-то за кормой. Вода стала тяжелой, свинцовой; волны ходят лениво, но с такой уверенной силой, что корпус брига «Святой Маврикий» поскрипывает не жалобно, а скорее ворчливо, как старый пёс, которого потревожили на лежанке.

Игнат стоял на баке, натянув ворот бушлата до самых ушей. Руки он держал в карманах, локтями прижимаясь к фальшборту. Старшему матросу полагалось бы возиться со снастями или проверять крепление шлюпок, но капитан Свен сегодня с утра махнул рукой: «Отдыхайте, парни. Всё равно до вечера ветра не будет». Ветра действительно не было. Бриг словно застыл в киселе. Пахло солью, прелыми водорослями и ещё чем-то неуловимо осенним — сырой корой и дымом, хотя дыма вокруг быть не могло.

Справа, у штурвала, замер Мирон. Первый помощник редко покидал мостик, даже в штиль. Он сверялся с картами, щурился на компас и вообще делал вид, что от его бдительности зависит жизнь каждого на борту. Мирон был человеком сухим, как старая треска, и так же пахло от его одежды — рыбой и табаком. Он ни с кем не дружил, ни с кем не ссорился, просто вёл корабль по цифрам, которые сам же и высчитал.

С левого борта, поправляя нактоуз, возился Ян. Второй помощник, молодой, с вечно взлохмаченными волосами и въедливым взглядом. Ян не любил безделья. Он точил нож, то перебирал блоки, то просто ходил по палубе, принюхиваясь. Игнат его побаивался. Не физически — Ян был не крупнее его, — а той цепкости, с которой он вцеплялся в любую мелочь.

— Игнат! — раздалось с кормы.

Голос был низкий, с хрипотцой. Игнат обернулся. К нему, чуть покачиваясь на ровном киле, шёл Михаил. Боцман. Мужик под пятьдесят, с сединой в русой бороде и руками, похожими на корабельные кнехты. Михаил нёс кружку, из которой валил пар.

— На, глотни. Чай с шиповником. Ася заварила, говорит — от простуды.

Игнат взял кружку. Руки у него тут же перестали коченеть. Ася. Третья помощница. Единственная женщина на борту, если не считать чаек. Она появилась на «Святом Маврикие» два года назад, и с тех пор бриг словно подтянулся. Даже Мирон стал реже материться. Ася была серьёзной, подтянутой, всегда в форме. На палубе появлялась редко — больше сидела в кают-компании с картами или возилась с судовым журналом. Свен ценил её за ум, а команда — за то, что она не лезла в мужские разговоры и не строила из себя недотрогу.

— Хороший чай, — сказал Игнат, отхлебнув.

Михаил кивнул, но смотрел не на Игната, а куда-то в сторону кают. Взгляд у боцмана сделался отсутствующим, даже каким-то мечтательным. Игнат это заметил. Он вообще многое замечал. Например, то, что Михаил уже третий месяц чинит одно и то же ведро возле камбуза, хотя ведро целое. Или то, что боцман всегда вызывается помогать Асе, когда надо перетащить тяжёлые книги с картами.

— Ты бы поаккуратней, — тихо сказал Игнат, возвращая кружку. — Ян уже косится.

Михаил дёрнул щекой.

— На что ему коситься? Я при деле.

— При деле, — согласился Игнат. — Только глаза у тебя не боцманские.

Михаил хмыкнул, но ничего не ответил. Он сунул кружку в карман бушлата и побрёл обратно на корму, где на юте стояла Ася. Она смотрела в воду, накинув на плечи вязаный платок поверх кителя. Ветер трепал выбившиеся из-под фуражки светлые волосы. Михаил прошёл мимо неё в двух шагах, но даже не обернулся. Только голову втянул в плечи.

Игнат вздохнул. Вот ведь дурак. Полгода уже ходит кругами. И молчит. Только Игнату и доверяет, да и то потому, что однажды ночью проболтался спьяну. Ася же смотрит на Михаила ровно, как на часть корабельной обстановки: вот штурвал, вот мачта, вот боцман. Ни тепла, ни холода. Профессиональный интерес — и всё.

Капитан Свен вышел на мостик ближе к обеду. Он был швед, но говорил по-русски чисто, только «о» немного тянул. Высокий, седой, с лицом, изрезанным ветрами всех широт. Он оглядел палубу, задержал взгляд на Игнате, потом на Асе, потом на Михаиле.

— Скучаете? — спросил он негромко. — Ничего. Скоро ветер поднимется. Октябрь не любит тишины.

Он постоял ещё минуту и ушёл к себе в каюту. Мирон тут же подошёл к штурвалу и начал что-то высчитывать на логарифмической линейке. Ян, как тень, скользнул за ним.

Игнат остался один. Он смотрел на воду. Вода была тёмная, почти чёрная, и такая гладкая, что в ней отражалось бледное небо. Казалось, что бриг плывёт не по морю, а висит в пустоте, между двух одинаково холодных миров.

Где-то далеко, за кормой, прокричала чайка. Крик был тоскливый, сиплый. Осень.