Сентябрьский бег

- Любовь сильнее времени и расстояний. - говоришь ты себе после того, как услышишь в телефонной трубке голос, который уже успел полюбить и назвать родным.

- Любовь сильнее. - говоришь ты и начинаешь делать что-то, чтобы шагнуть этой любви навстречу: откладываешь деньги, планируешь, собираешься, пишешь, звонишь, говоришь: - "Солнышко, я приеду", а сам думаешь: - "Что, вот так вот я возьму и поеду"?

И возникает сомнение в реальности происходящего, словно все разговоры были не всерьез, но ты убиваешь сомнение и нерешительность конкретным действием, и в конце концов получается так, что ты стоишь на перроне и изумляешься - да я же еду!

А потом не изумляешься, а просто едешь, вагон трясется, колеса - ты-дых, тыдых! - вечернее освещение, плацкарт, а напротив хлипкий какой-то мужичонка, который мешает уснуть. Он абсолютно, стопроцентно реален, он едет со свадьбы брата, возвращается в Гомель, где работает на каком-то заводе, он преисполнен восторга и говорит, говорит, ты улыбаешься в ответ сонно и вежливо, ничего не слушаешь, но улыбаешься, провоцируя его на новые излияния.

Хочется спать, но постели нет - надо было брать ее вовремя, вот что, а сейчас проводница, крашеная рыжая улыбчивая восточка куда-то запропастилась.

Ночь-полночь, колеса стучат, ты едешь в Неизвестность, навстречу той девушке, которая вся - твоя жизнь, хотя ты ничего о ней не знаешь и даже помнишь смутно.

Так это все начинается, начинается моей волей, только моей, моим неврастеническим капризом, под которым скука, жажда любви и бешеное упрямство. Я столько раз говорил, что я приеду, приеду, еду, я говорил, говорил, слова, слова, слова, и вот я еду. Вот я кутаюсь в одеяло - я наконец взял постель, залез в нее одетым, даже в куртке - холодно, из окна - свищет, я ворочаюсь, ворочаюсь, одеяло сбивается, ярость бессильная, холодно, кашель-гад мучает: неужели опять началось? Зарыться, спрятаться с головой, свернуться калачом, согреться и заснуть, но - ты-дых, тыдых! - всё - холод, кашель, вагон, все слишком реально, как и маниакальная мысль: - "Заснешь - сопрут туфли"!

Сон тревожный, как сырой деревянный колодец, провалился в него, вокруг мокрые бревна, темно, зеркало под подбородком, а в нем - лягушка. Потом зеркало дрожит, сотрясается, больно - опять кашель! - лягушка трясет за плечо и требует предъявить документы. Граница. Документы. Декларации. Таможенники, которые шумно топают ботинками и пугают ночь громкими голосами. Врубается "дневное" - бледное и неестественное - освещение. Это - недолго, но за этими - их близнецы-братья, украинские коллеги, которые снова выдергивают из зыбкого, приносящего только рваное забвение сна, после которого чувствуешь себя разбитым.

- Что везете?

- Личные вещи.

Будь прокляты поезда. Я хотел ехать автостопом, но старики оказались чрезмерно заботливыми - "мы билет уже купили". Но ничего-ничего, я сойду в Чернигове, поболтаюсь по городу, а потом пойду ловить попутки - хватит с меня поездатых прелестей. Хорошенькое дело - последний день лета, и тот не такой, как надо. А если еще захолодает? - Что, придется возвращаться за теплой одеждой - да, ма, я был упрямым козлом? Малодушие какое! Не, брат, это не самое большое малодушие, а вот почему ты не сошел в Чернигове, как собирался? - Почему-почему! Потому, что было холодно, и была еще, считай, ночь, и в Чернигове черным-черно, вот выйду я в эту темную колотень и куда?

Хрен с ним, с автостопом, назад на попутках поеду, а тут деньги за билет все равно уже уплачены.

Вот уже светло, состав покачиваясь плывет теперь уже совершенно точно по Украине - под окном мазанки и подсолнухи. Не так уж и холодно. Не так уж все и плохо, больше не надо клацать зубами. И вообще, когда зубами клацать можно, это еще не холод, а вот когда и рад бы поклацать, да зубы примерзли друг к дружке - тогда да!

Щетка, тамбур, туалет с какой-то обыденной металлической свежестью - холодный, неудобный и бодрящий. Настроение - резко вверх, завтрак - хлеб с отбивной и чай - чай, надеюсь, не за гривны! Вообще, какой у них тут курс?

Руки на кружку - горячо! - хорошо! Плыву по Украине, по разноцветной сорочинской ярмарке, и кто сказал, что это не моя страна? - Мудозвоны! Зззвономуды! Я дома, я и здесь дома, и парень, скажем, из Харькова, мне такой же земляк и брат, как и парень из Смоленска, Калуги, Минска или Мурманска. В молочном пакете - яблоко, пакет внутри мокрый - фу, черт! Едем! Крошка, я все ближе, я ближе с каждой секундой! Ты-дых, тыдых! Я еду, двигаюсь, я Живу! Я везу тебе хорошую погоду! Было пасмурно, небо - серое, асфальт - мокрый, а сейчас небо хоть и завалено облаками, но какими - это же сливочное мороженое, и лижут его синие ветра и солнце.

Мы подъезжаем, я весь в окне, смотрю, таращусь, челюсть норовит восторженно отвиснуть. Дыхание захватывает - этот город огромен! А внизу, под парящими нами - Днепр, батька Славутич, мощь разливанная - привет с верховьев, от узкого Днепра Смоленска.

Чайки, катера, бакены, прогулочные корабли - все такие мелкие на кольчужной широченной груди. Волга - та еще шире, но ее я помню плохо, да сверху и не приходилось на нее смотреть. А тут - да! Зелень по берегам, в ней маковки, и берега вздымаются мощно, широко, кудряво. И вот вокзал, последние попытки узнать курс, проводницы ни фига не знают, перрон, люди, чемоданы, спешка, иду-куда-не знаю, таксисты лезут, предлагают услуги - сами доберемся, отвяньте. Сумятица впечатлений - и футурист не нарисует! Надо остановиться, замедлить поток восприятия, но бездействие - потеря времени, а для действий нужен план! План у меня...

Город-муравейник, Вавилон - первое впечатление... План у меня... Чем-топохож на Минск, но куда колоритней, все взболтано, холмы-спуски, Минск более плоский, более административный... План у меня!.. Плана никакого, в башке сумбур, так куда это я иду вниз по улице? Угу! Начнем с того, что сегодня меня еще не ждут, значит, надо позвонить, значит, надо поменять деньги, значит, надо узнать курс. Интересно, где у них тут меняют деньги? Где! - На рынке! А курса не знаю - надуют, черти! Можно попробовать позвонить из какой-нибудь конторы, может, разрешат. Надя моя... Моя? - С каких это пор моя? - А вот моя! Надя-Надя, ты на занятиях и будешь там до вечера... Так я тебя в институте поймаю! Факультет известен, отделение тоже, группа - нет.

Найдем!

Вниз-вверх, грохот трамваев, вывески, вывески, на украинском, дома, булыжники, движение, многоярусный гудящий улей, вверх-вниз. Бульвар, зелень, тень, милицейская (или полицейская?) машина - белая с двумя полосами по борту - синяя и желтая. Иномарка, да еще новенькая. Мент весьма парадный, красивая форма, белая рубашка, галстук, фуражка-кепи. Небрежно объясняет, как пройти к Мединституту. Иду, город - навстречу, грохочет, воет, зеленеет, проходит сквозь меня, цепляет всеми краями, красками и выступами.

- Скажите, вы не знаете, как пройти к Мединституту?

- А оно вам надо?

- Надо.

- Подумали?

- Подумал.

- Ну тогда прямо, мимо Зоопарка, по правой стороне будет.

- Спасибо.

- А всегда пожалуйста.

Корпуса, здания, решетки забора, то ли институт, то ли поликлиника. Полно студентов, студенток - прикинутые, небрежные, модники и модницы, громкоголосые. А я в джинсах, с огромной набитой походной сумкой, куртка на руке, футболка мокрая - парит не по-осеннему. Каверзная погода: солнце печет, а ветра холодные. Я решителен и скуласт, я весь собран, не топчусь как овца, иду вперед между этими прикинутыми мальчиками-девочками, но, черт, как я на самом деле сбит с толку, как боюсь показаться смешным персонажем. А отсюда - раздутые ноздри и грудь вперед, сама целеустремленность - вы не сможете так! И надо бы начать спрашивать, но боюсь, молчу, ведь глупость вопросов очевидна - не зная группы, не помня точно, какой курс: что можно услышать в ответ! Или увидеть. Только идиотские ухмылки.

Типичная стоматологическая больница, регистратура, коридоры. После мучительного и все же овечьего топтания:

- Девчонки, можно от вас по городу позвонить?

- На улице автомат.

- У меня карточки нет.

Пожимают плечами, глаза стеклянные, а в них - стоматологический холод. У-у, ведьмы! Корпуса, аллеи, тень под деревьями, шум в листве. Чем я думал, когда шел сюда?

Попытка дозвониться без карточки - есть такой фокус. Не срабатывает. Что делать? - Ехать. Но куда? Блокнот! Блокнот, ё, в котором адрес! Остался дома!

Проклятье! Расспросы, расспросы - улица Маяковского, левый берег, метро.

Всё - надо менять бабки. Снова улицы, пешкодралом, солнце, лямка шею трет, пот. Опять вокзал, пункты обмена, посмотрю в нескольких - может, есть разница в курсах. Мост над вокзалом, деревянное странное сооружение, внизу множество путей и составов. Толкотня. Солнце высоко, истекает обеденное время.

Меняю в итоге десять баксов. Метро, еду, выхожу. Лестница, ряды цветочниц, охапки роз, тетки продают семечки. Ну а дальше? - троллейус. Талоны, сдача мелочью, т.е. монетами - полный карман. Выхожу наугад, после того, как понадеявшись на неверную память, называю кондукторше заведомо неправильный номер дома. Очень хочется есть. Во рту сухо, губы как пески пустыни. К черту всё! Бутылка пива, цены у них - не поймешь, всё - упасть на скамейку, сбросить туфли, сумку эту проклятущую - на землю.

Посреди широкой улицы, обрамленной рядами пароходов-многоэтажек, я ем бутерброд с мясом, а куски здоровые, толстые, не хотят рваться, выскакивают из бутерброда, хлеб крошится в пальцах. Какого черта было делать такие, прямо неловко - вцепился зубами и не откусишь, а целиком тоже не заглотить, ну и что?! Плевать, пошли все нафиг, я международный бомж, я заблудился в этом городе! А пиво божественный напиток!

- Как пройти на почту?

- Так вот она, через дорогу...

Через дорогу.

- Алло, здравствуйте, Надю можно пригласить?

- Это Надя.

- Надюшка, привет, это я - Сашка!

- Сашка? Ой! Ты откуда звонишь?

- Ну не знаю, номер дома вроде пятнадцать, это почта, улица Маяковского, город Киев.

- Ты приехал?!

- Ну!

- Ой, ну ты даешь! Будь там, я сейчас приду!

- Ага!

Я жду тебя, жду, сижу на корточках у дверей почты. Я жду, я твой верный пес. Я часто дышу, я высунул язык, шерсть на загривке дыбом, сердце ломает ребра. Сейчас я тебя увижу. Сейчас! Значит так, надо подойти и поцеловать тебя, сделать это легко и естественно, чтобы как бы само собой. Я не видел тебя шесть лет, я не помню твоего лица, я люблю тебя. Всё это и в самом деле происходит - ты больше не голос в телефонной трубке, и я тоже.

Мелкий дождик. Он быстро кончится. Я высматриваю тебя среди прохожих - знаю, что узнаю и боюсь не узнать. Через минуту все решится, сейчас все и решится, меня трясет от этого "сейчас". Я помню, что должен поцеловать тебя, чтобы сразу стало ясно то, что и так ясно - я приехал не к бывшей однокласснице, я приехал к девушке, своей девушке, которую искал... Чушь собачья, нечего сидеть тут в страхе и на ходу придумывать сказки - ни фига не искал и не писал четыре года! Ну где же она? Сколько времени нужно, чтобы... И тут ойкает оно, сердце, падает в пятки - вот и ты, Надя. И так быстро, так неожиданно близко, и я не успеваю отойти от мгновенного испуга, хотя, кажется, собирался поцеловать тебя.

- Привет!..

На тебе джинсы, кроссовки, свитер - бело-синий с темно-красным. Первая мысль - как ты катастрофически красива! Темные волосы, длинные, распущенные по плечам!

- Здравствуй, Надя!..

И стоим под мелким дождичком, как истуканы, точнее, я один - дурак дураком, с несмелой, прямо школьной улыбкой - разве не смешно.

- Я прямо не ожидала!

Не ожидала. Тоже, значит, не верила: через море событий-лет-километров приехал Некто из Ниоткуда.

- Ну ведь я говорил, что приеду.

- Да...

Мелкий дождичек. Тоненькие круги в хрустальных лужах. Мы совершенно одни на этой улице, среди возникающих и исчезающих фантомов, которые скользят мимо в этом тонком дожде. Мы одни, остолбенелые, с улыбающимися и смущенными глазами. Почему нельзя подхватить тебя на руки и закружить над городом? Идем рядом и, переглядываясь, улыбаемся - он, кажется, окончательно приклеился к моему лицу - этот радостный идиотский оскал влюбленного.

Надя! - Нет, не так! - Распевней, нежней - смакую имя.

- Что?

- Я рад тебя видеть!

Смех, искорки. И, серьезно так: - Только не зацикливайся на этом.

Споткнулся - улыбка готова стать чуть менее широкой и счастливой, но я ее держу словно взятую штангу - безобидные слова, шутка.

- Не поднимай руки, он этого не любит.

Он не любит, он - бдительный, подозрительный, прозорливый, любящий свою Надю. Мохнатый, огромный и недовольный зверюга.

- Рейнджер, фу!

- Ой, не бойтесь, он не укусит?

- Гаф-гаф-урррр-аф! Ррррр!

- Проходите, он не укусит!

- Ну, как скажете.

- Гау-уу-ррр!

- Здравствуйте?

- Здравствуйте, раздевайтесь, берите тапки.

- Рраф-ррр! У-у-у! Гаф-гаф-гаф!

- Рейнджер, фу!

- У-УУУ!

Потом чистый подруб, экзистенция, никаких мыслей и анализов, только въезд в новую обстановку, разговоры, которые обычно и даже обязательно ведутся в такой ситуации, гостинцы - хорош бы я был, ма, если бы ты меня ими не нагрузила! -Ужин? - Подождем, Надя, когда отец придет, и в зале накроем? - Вы не очень голодный? Я вам сейчас дам поесть чего-нибудь! - Да я, собственно... - Гаф! - Рейнджер, фу!

И приходит угрюмый сибирский папа, Угрюм-река, приносит шампанское, ну а нам - водка. Надо бы сказать тост, но тут заминка, и я, как гость, лихо выдаю что-то псевдосердечное, после чего все могут выпить. Ситуация за столом несколько натужная, но скоро она остается позади - мы одни в Надиной комнате, и дверь закрыта.

Как я устал, черт! Но это не помеха:

...Через дорог кривых кольцеворот

я донесу зрачков безумных пламя,

чтоб впиться в твой вишневый алый рот

запекшимися черными губами.

- Нравится?

- Да.

- Да?

- Очень красиво!

- "Очень красиво"?

Взгляд вопросительный. А я как бы мнусь перед тем, как сорваться и обрушить на тебя лавину слов и чувств. "Мнусь", балансирую на краю - оглядываюсь на себя самого - ядовитого гада, но уже начинаю раскатывать самокат! - " ..В общем, я бы хотел... дать тебе возможность узнать меня поближе... потому что... словом... Если то, что ты обнаружишь, не вызовет у тебя отвращения, я бы хотел, чтобы ты... чтобы ты стала моей женой"! Выкатилось - аж под ложечкой засосало! Жребий брошен, всё! – Цезарь, или Ничто! Ты моя судьба! Ошарашенная, подрастерявшаяся от неожиданности - даже странно: звонки, письма, заочная эта влюбленность - разве ты не знала, что я скажу, когда приеду! Нет, правда, ни о чем не догадывалась - ляпнул, как гранатой шарахнул.

- Ты же меня совсем не знаешь...

- Знаю...

Влюбленные всегда все знают - в этом их очарование. Вот он, вот - идиот с сияющими глазами, неистовый и поэтичный, несомый бешеным порывом - как в него, в дурака, не влюбиться? - На все ведь готов, натуральный пудель!

Сломан барьер, прилив нежности, и голова с распущенными волосами на моей груди; объятия, но не клокочущей страсти - что-то другое, задыхаемся и таем. И почти растаяв, я не мозгами, а, видимо, всем существом и собственной кровью понимаю, что вот оно, то, за чем следует идти - эта девочка, девушка, женщина, любовь, которая моя, без нее я ноль, и как это восхитительно: быть сильным рядом с ней и для нее, нужным, а кто мы, когда одни - пылинки в космосе, одинокие и угрюмые, удрученные перспективой бессмысленного бы-небытия. Когда одни! - Но теперь - нет, мы боги, мы сильнее богов, мы любовь-кровь-за тебя готов... Э-ээ… У-у... Всю жизнь на руках бы нес, босиком - по углям, плевать!

Надька... Обвивают теплые руки - эта доверчивость и незащищенность: почему я не таю весь?! Почему? Так хорошо, но вот оно шевелится змеей-отравой - не таю, и череп все же чемодан-саквояж с двойным дном, а на дне ползюкают в грязи маленькие пиявчатые стратегические мыслюки. Ах, дрррянь! Неистовый и поэтичный, да? - А может, просто артист, истерик, хороший вживчивый артист, поверивший в свою роль - и все для того, чтобы растаять! Не выйдет, голубчик! Шевелятся змеюки, поднимают свои поганые головы, но успеваю сбежать от них, чтобы ухнуться в сон - они съедят меня завтра, не сейчас.

Я сплю на кровати, как почетный гость, Бек-Хан, а Надя на полу в комнате с родителями - гостю все удобства. Я встаю чуть свет, эти сумасшедшие дни я почти и не сплю, ем мало - я движение, я сжатый кулак, мне не нужен сон. А Наде, Наде нужен, ей на занятия, но она со мной, мы не спим до трех-пяти утра, короткий отруб, и дрёма одолевает на лекциях, ей трудно жить в этом ненормальном ежесуточным двадцатичасовом бодрствовании, но рядом пульсирую я, заряженный мощными аккумуляторами новизны, влюбленности, действия, поглощенный схватыванием, заглатыванием всего - этого города, этих улиц, людей, красок, ее - а это ли не потребление?

Я пожираю все, а меня пожирают змеи, напоминают мне окрыленному, что мое право на полет, в общем, сомнительно, отобрать лицензию! - Темная душа, плод с червоточиной, как смеешь ты себя предлагать? - И - привычка! - оборачиваюсь на этих тварей подколодных, спотыкаюсь об них и не знаю, что это - совесть или самолюбование, мучительно не знаю, торчу на своих мучениях, а она - может, у нее тоже мучения, сомнения, боль, может, и расчет свой, но думаю ли я об этом? - Ведь нет, о себе все больше! И предложение мое - гадство, натуральный капкан, но жить, жить, не хлюпать устрицей: пусть гадский, но поступок! Ша, слабаки! Нехрен думать, гада не исправишь! Ведь и с Ольгой - последней студенческой любовью, так было, воинская наука, сплошные хитрости, а разве она хуже? Вот я, сижу на стуле, огромный рядом с ней - хрупкой, вошел, не раздеваясь; черное клетчатое полупальто, печальный, Демон - порванное крыло, а на деле - холодный, внимательный, все взвесивший, снайпер в башне, глазик зоркий.

- Знаешь, Оль, придется тебе, наверное, меня бросить...

- Что-то случилось?

- Случилось.

- Что-то серьезное?

- Да уж...

И так далее, ответственным голосом взрослого мужчины, который заботится о возлюбленной. Да-да, гад, все верно рассчитал:

- Я тебя не брошу.

Не бросит конечно, гы-гы-гы - попал, блин, в яблочко! И надо бы упасть перед ней на колени и ноги целовать, но вот он, сволочь, еще и усмехается мысленно: -"Ой, как она это сказала возвышенно и проникновенно - мученица на костре любви, ха-га"! Так что все со мной ясно, не надо начинать все сначала, ни к чему...

Приходит Надя, Рейнджер восторженно воет, прыгает на нее, и на меня косится - он вообще нервный парень и ревнивый страшно, меня признавать не хочет, обучен на славу, даже печенье свое любимое из чужих рук не берет. Ну и черт с тобой, сиди дома, а мы - мама, мы пошли! - мы пошли в Киево-Печерскую Лавру.

У Нади мягкая походка, осторожная, на всю стопу - она словно боится уронить что-то. Мы идем под деревьями, где сумеречно-зелено, темная листва, темный асфальт, и воздух свеж удивительно, пыль прибита к земле. Так хорошо, легко, мы идем рядом, идем по парку, выходим на парапет, с которого виден Днепр, а внизу - машины, шум, потом снова парк и могучие дерева темнеют сырыми стволами - привет вам, великаны, от минских и смоленских великанов! - потом Елизаветинский дворец, т.е. он может и по-другому называется, но построен вроде точно при дщери Петровой; идем, и с каждой увиденной мной мелочью и с каждым новым Надиным словом меня становится больше, я не вмещаюсь между башмаками и шляпой, как говаривал старина Уитмен, и хотя на мне нет шляпы, хочется подняться над этим прекрасным городом и слиться с ним в долгом растворяющем поцелуе. Дорожки дугами, здесь, прямо здесь ты любила гулять с дедушкой, ты знаешь о них все, твои чувства богаче моих, хотя я и весь - свежесть восприятия.

А мощь Лавры, чудо, монаси-подвижники - лики на стенах, древнее золото, двор, кряжистые богатыри, стартующая в светло-серое небо колокольня, на которой если не побывал, то, стало быть, Киева не видал. Глядеть, глядеть стоглазо, я разбрасываю зенки вокруг целыми пригоршнями, они подпрыгивают дробными шариками, впитывают все детали, всё: эти стены, эти катакомбы - "дороги под землю", тесные черные тоннели (здесь жили люди, вот кельи этих отмороженных психов!), свечка хлопает язычком пламени, оплывает на пальцы, бабки в платках и всяческие Раскольниковы с худыми лицами целуют тысячелетние мощи. Темно и тесно.

- Сюда вход только для верующих! Вы верующие?

Мы с Надькой "мысаем" головами: нет, неверующие, не хотите пускать - не надо, не очень-то и хотелось. Скорее, на свежий воздух, отпить воды из колодца - здесь еще Антоний с Феодосием пьянствовали. Тут тоже бабки, да не просто так - с сумками, в сумках пластмассовые бутылки для "святой" воды - деловито затариваются святостью, прямо смех.

Наверху, у входа в пещеры, ларьки с церковными всякими погремушками, карманными библиями, иконками - продается, продается! Как это они своих святых кусочками не нарезали, чтобы толкнуть тут подороже? Здесь же стоят автобусы - по святым местам - отсюда прямиком в Оптину Пустынь или еще куда-то. Из автобусов на двор высыпают гурьбой девчонки, загорелые такие задорные молодухи, и говор задорный, и вообще чуть ли не семечки лузгают, пестрота, юбки длиннющие, платки яркие на головах - прямо как из Гоголевской книги вышли, а не из автобуса. И охота им по монастырям шманаться? А тебе охота? Да, пора давать отсель тягу, хватит на мертвых монахов пялиться, и что нам старые консервы?!

Тут мы и уходим, сматываем удочки, подхватываем по дороге явно нездешнюю девчонку - туристку из Львова, звать Марией - и напоследок заскакиваем-таки на колокольню - надо же Киев посмотреть. Мария, между прочим, сообщает, что посетившим Лавру прощается половина грехов, я предлагаю выйти и войти снова, но нет, говорит она, этот номер не пройдет, остаемся в итоге грешными, и грехи будут накапливаться - сюда лучше приходить перед самым хэппи- эндом.

Колокольня - ветер, говорить надо громко. Панорама, снимки на память, я подсаживаю Марию на каменный столбик у перил - щелк, снято! Надька на что-то необъяснимо дуется, а может не дуется, но фотографироваться не хочет, напрягает - потом ей будет стыдно-с. На выходе покупаем открытки, к нам привязывается служащий, что-то подкованно рассказывает, сам, умора, рассказывает не нам всем, а Марии непосредственно, вьется вокруг нее с голодным видом, напоследок предлагает загадать три желания - прямо Золотая Рыбка - для чего нужно трижды трахнуть здоровенной дубиной-билом по железному кольцу. Одно желание - для своих близких, два - себе. Ясен фиг, я одним желанием загадываю жениться на Наде. После Лавры мы перекусили в "Макдональдсе" (у меня случился приступ дебильной щедрости), сфотографировались с бронзовым Гердтом-Паниковским, прошлись по Хрещатику, после чего проводили Марию на вокзал. Она пригласила в гости - чем-то мы ей приглянулись, да она и сама была девчонка ничего.

Ужинали мы вдвоем, Надюхины родители пошли выгуливать динозавра, ужин: рыба, салат, картошка, кагор.

- Ты, кажется, произвел впечатление на нашу новую знакомую.

- Да брось ты.

- Нет, правда - когда ехали в машине (тоже приступ дебильной щедрости), она у меня все о тебе выспрашивала. А тебе она как?

- Ничего.

- "Ничего"! Вот вылью сейчас это вино чертово тебе на башку!

- Слабо!

Слабо? М-да... Ну вот оно, здрасьте - кагор стекает за шиворот, капает с носа.

- Ты что!?

- Ничего.

- Ну ладно!

- Вот, попробуй только, я серьезно - только попробуй!

- А что - и попробую!

- Сашка!

- Ладно, живи...

И тут - хлоп! - у-у, женское коварство; берегись, дАртаньян, миледи! - она хватает вторую рюмку, бросает ее содержимое мне за пазуху и мимо меня - в коридор!

- А-а, ррра! Не уйти тебе! Всё!

- Только попробуй!

- Всё!

Догоняю - раз! - испейте и вы из этой чаши! Вот мы - мокрые, липкие, тяжело дышим - смешивается дыхание, но... Секундная заминка и момент упущен, ах, растяпа! - ПРОДОЛЖЕНИЯ!

Это только завтра, когда вечер; когда день - с Софийском собором, "оксамитовым" пивом, Золотыми Воротами и гробницей Ярослава, с Богданом, указывающим на Москву - пойдем туда, хлопцы! - остается наконец позади.

- Сашка, перестань!

- Что перестать?

- Постой, говорю...

- Ну?

- Слушай, чего ты хочешь? Если ты хочешь секса, то так и скажи, проблем не будет...

Имитирую негодование.

- Надя, не упрощай!

Что "не упрощай"! - Вот осел! - Вечер едва не скатывается в занудное выяснение "кто-куда-зачем", но Надя, Надя, Надюша...

Вдруг она приникает ко мне, целует, целует, и все взрывается - я подхватываю ее мгновенно, и - эти губы, эта шея! - опускаю на диван, повисаю на напружиненных руках, и страшное напряжение, и хрип страсти, я сотрясаюсь в этой вспышке безумия, в тропической любовной лихорадке.

- Сашка!.. Псих!.. Услышат!..

Ничего не знаю: услышат-увидят - плевать, я змеем стекаю по твоему телу - оно так чутко реагирует на каждое прикосновение, оно все создано для любви, оно ждет любви.

- Сашка!

Нет никакого Сашки - твое тело, мое! - эти сомкнутые колени меня не остановят, я скулами просочусь между ними, я открою тебя, как раковину жемчужницы, и сделаю все, что захочу - ты уже не можешь мне противиться.

- Сашш... ка!.. Ох!

Сердце - лохматый потный мустанг, дробь копыт, клочья пены, мы заговорщики, сообщники, мы действуем заодно - срываем друг с друга одежду - прерывистое дыхание все учащается, сбегаем с ума - не сходим - сбегаем, задыхаясь!

И в самый разгар этой пляски-вакханалии, когда уже вот - всё! - пора сливаться в одно жаркое стонущее тело, из-за двери:

- Надя, тебя к телефону!

- О-о, черт!.. Сейчас!

- Пошли они в задницу!

- О-о, черт!... Надо идти...

- К дьяволу!

- Сашка!.. Ну постой... Ну я тебя прошу...

- Надька!

- Ну!.. Сашенька... Пожалуйста... Не сейчас!... Солнышко... Ну всё-всё-всё - тиш-тиш-тиш...

- Надя (это из-за двери)!

- Иду! (И мне) Я быстро!

- Фак!

- Я быстро (и целует, отчего все снова чуть не выходит из-под контроля)!

Исчезает за дверью.

- Блин!

Это я себе. Встаю, вздыхаю, напяливаю одежду, хожу в клетке, заряженный, перевозбужденный - не могу успокоиться; в комнате, как сказала потом Надька, сильнейший запах секса, воздух наэлектризован до невозможности, в нем - разряды, в нем провокация, и - Боже, какой ты зверюга! - Надя! - Ой, Сашка, только не трогай меня - я сейчас вся - эрогенная зона! - Нет уж, я тебя съем! - Съешь? - Съем всю! - Всю? - Всю! - губки, шею, грудь сладкую, ладошки и пальчики на ногах - всю! - Никогда еще я не шизел до такой степени!

А следующий день, утро, уравновешивает этот - чтобы жизнь медом не казалась: звонок домой, мать психует; отец проиграл в суде дело, когда вернешься? - Когда отпуск кончится! - И крик, и шипение, и, раз дела так плохи и настроение на нуле, пусть так будет у всех!

- Что случилось, солнышко?

- Ничего.

- Уедешь?

- Нет. Пока нет...

Идем, молчим, но разве так надо? - А домой все же придется подъехать через недельку, чтобы не записали в негодяи и отщепенцы. И, наверно, надо будет им каким-нибудь подарков привести, сувениров, или нет - как думаешь, Надюша?

- Конечно надо, чего тут думать: пойдем на Андреевский спуск и купим.

- Андуреевский спуск?

- Ага. Тебе понравится, может, зайдем в дом Булгакова. Зайдем?

- Конечно, зайдем, зайчик.

Андреевский спуск: картины - большинство фигня, но есть и просто - во! - классные; сувениры, кружки, из дерева резаные пьяные запорожцы, "Энеида" Котляревского ("...дали греки прочухана, самого Энея-пана...") с картинками - голая Венера в украинском платке, Посейдон с таранкой - ха-ха! - умора! - будденовки, бескозырки, флаги разные - от анархистских до кумачей, платки, посуда расписная, колоритный степенный пан сотник на бандуре играет, и - вот яркая картинка - на кухню бы! - "Що не зъим, то понадкусываю". Ходим, выбираем, деловито так, и все принимают нас за молодоженов, мы улыбаемся, ходим в обнимку, счастливые. И - Надя, Надя, Надя! - верная супруга, такая внимательная, и так озабочена тем, чтобы помочь мне выбрать хорошие подарки, которые бы понравились, и я счастлив, несмотря на назойливую арифметику несоответствия цен и возможностей, и несмотря на то даже, что одна змеюка-мыслюка все старается пошевелиться. В обнимку, в обнимку, вместе, дом Булгакова; "Белая гвардия", которая сначала понравилась очень, а по прочтении вторичном разонравилась; мебель белая - театральная, из мира грез, и темная, настоящая; за окнами - ночь, кровавый Марс в небе, по булыжникам цокают петлюровские кони, выстрелы - жах, жах! - выключатель - чик! - гаснет свет, и экскурсовод: - Видите звезды? - Да! - и целую в шею! - шепот: - Что ты творишь?..

- Могу я вас попросить? Сфотографируйте нас пожалуйста.

- Уат? Ай донт вол-мол-кол!

- Черт! Представляешь, Надь, иностранец! Э-ээ... Ай нидж юр хелп!

- Ее!

- Фото, о'кей? Сейчас объясню... Лысын сюда!...

Смех-конфуз, Надя хохочет, как это я коряво по-англицки ляпал. Спускаемся, машет рукой - это Подол, берем пиво, "Черниговское", идем-плывем, переглядки, смех, сквер у театра, скамейка, я ложу ей голову на колени.

Говорим, говорим без конца, делимся планами - громадье планов.

- А дети?

- Я хочу троих.

- Троих!? Ой!

- Два мальчика и девочку помладше.

- Как назовем? Нет, ха-ха-ха, так забавно это обсуждать!

- Мальчишек - Иван и Николай, а дочку - не знаю, это по твоей части.

- Полина?

- Уже затаскали.

- Ну тогда надо подумать. А почему Николай? То есть с Иваном я согласна, а Николай...

- Хорошее имя. Но если не хочешь, то...

- Нет, почему, можно - просто интересно, почему ты на нем остановился.

- Не знаю. Я вообще раньше думал о славянских именах, а то они вымирают потихоньку.

- Они же все Славы!

- Почему?

- Ну как! - Станислав, Вячеслав, Владислав...

- Нет-нет-нет! - Глеб, например, чисто славянское имя, потом - Вадим, Всеволод...

- Всеволод мне не нравится!

- Да? Ну тогда Вольга! Звучное имя, красиво!

- Но теперь нет таких!

- Именно об этом я и говорю!

- Хм, да... А где мы будем жить?

- В Минске.

- Почему не здесь?

- Здесь я не смогу работать - всё же на украинском языке, а ты сможешь работать где угодно, хоть в Африке, с твоей-то специальностью язык не помеха.

- Язык не что?

- Не помеха.

- Не что?

- Не... М-м... Надя!

- Ха-ха-ха!

...Планы, планы, мечты, замки на песке:

- Я хочу собрать группу, рок-группу, понимаешь - сделать что-нибудь особенное - рок-театр! - никто не доводил этого до конца, хотя пытались многие - "Авиа", например!...

- И что ты будешь в этой группе делать - ты же не умеешь играть!

- Научусь! А потом, тексты будут мои, художественное оформление, сценическое действие - мы заставим этот мир поперхнуться!

- "Мы"?

- Я и те, кто присоединится ко мне!

- А потом?

- А потом, когда все охренеют, и жирные продюсеры вместе с прочей нечистью прибегут, чтобы купить нас, мы созовем пресс-конференцию и уйдем, хлопнув дверью, обдав их аграмадной волной презрения, уйдем в историю, в легенду, в устное народное творчество, как единственные герои, которые не включились в гонку по надаиванию доходов.

- А-а потом?

- А потом я открою "Рок-кафе" или сделаю собственный журнал о живой культуре - ну там, о роке, о современном театре, что-нибудь свежее!..

- Лучше "Рок-кафе"!

- Да? Ладно! Ха-ха!.. Это будет достопримечательность, молодежь будет сшиваться у меня круглосуточно. Я сделаю два зала - англо- и русскоязычного рока, стены будут под кирпич, это вообще будет как бы подвал, на стенах повешу огромные, черно-белые фотки всех рок-авторитетов: в русском зале... э-э, да всех, от дервиша Шевчука до революционера Борзыкина; в английском - Моррисона, Джоплин, Леннона. А наверху, перед спуском, так сказать, в трюм, будет ларек с компактами, винилом, кассетами - никакой вонючей попсы; со струнами и прочей музыкальной мелочью, баллончики с краской - пусть чуваки оставляют на стенах дарственные надписи...

- Они тебе и оставят - читать будет противно!

- Да ну - это же не урла какая-нибудь, да это и проконтролировать можно, но важно, Надь, не это! Я хочу, понимаешь, чтобы было место, откуда тебя не выкинут в связи с закрытием в 23-00, и не будут смотреть презрительно, если ты заказал всего лишь пиво, понимаешь? Место, куда хочется приходить постоянно...

- К тебе повадятся одни халявщики, и ты моментально вылетишь в трубу!

Получил? Мечты-мечты... Да, совершенно ты права, дорогая, с таким подходом однозначно вылечу в трубу, но как приятно было на пару минут оказаться в кирпичном контркультурном подвальчике, где не властвуют законы этого поганого мира.

- Ну ладно - ты в трубу не вылетишь, ну а что буду делать я?

- Ты? Можешь работать на дому, купим тебе оборудование, и у тебя будет

собственный стоматологический кабинет.

- Шестьдесят тысяч долларов.

- Ну, со временем купим...

И прочее в том же духе, глупейший детский разговор, бред, ты понимаешь, я понимаю, но стараемся относиться к нему серьезно, и Надя даже почти серьезно напугана детсадовским размахом моих планов, их октябрятской космистикой и фантастистикой.

- Саша, ты хоть понимаешь, насколько это трудно?

- Справимся.

- Я не об этом. У тебя столько всяких проектов: ты даже не раздваиваешься, ты растраиваешься...

- Я не расстраиваюсь, я доволен, чувствую себя прекрасно, спасибо! Ха-ха-ха!

Нас прерывают:

- Извините, можно вашей даме поцеловать руку?

Симпатичный пожилой датик - его, видимо, умиляет наша идиллия.

- Можно.

- Спасибо. Чмок!.. Хм-м, а! Всего вам хорошего! До свидания.

- До свидания...

Итак, вечер, любовь, черное небо - сияющий Хрещатик, толпа вокруг молодых черно-кожаных симпатяг с гитарами, которые поют в данный момент "Пора": - Виктор жив! - Здорово! Я кладу им в пакет пару гривен, что немало, между прочим - опять идиотская щедрость, Рокфеллер выискался - комок досады! - да хрен с ними, с гривнами! А гитарист подмигивает черным глазом и громко объявляет:

- Между прочим, остальные могут смело следовать этому достойному примеру!

Вокруг - ха-ха-ха! - но некоторые, действительно, следуют. Дальше еще представление: уличные, зажигательные, не пропахшие пудрой и пыльными кулисами актеры показывают анекдоты в лицах - народ вокруг приседает и покатывается; под черным небом на оранжевой теплой улице конопатится смех.

Анекдот про ужасный секс-облом! - объявляет зверским голосом главный рассказчик. - Идет по городу Пар-Рижу ихний Пар-Рижский мужик (мужик идет, натуральный пар-рижанин, сдержанное гы-гы-гы!) - Вдруг из открытого окна второго этажа - А-а! А-а! - изображает сексуальный стон и начинает корчиться и гладить себя по всем местам -у-у-га-га! - Мужик замирает - а-а! А- а! Ааа! - Дело движется к развязке! - мужик замер! - Замер, я сказал, хватит себя гладить! - Зрители - ха-га-га! - Аааааа, внимание! -Ааа! - Мужик замер! - Ждет оргазма! -А-а-ааа! АПЧХИу-у-у! Орга-азм!

Вокруг рёгот, пацаны - загорелые, краснолицые, датые, конечно, хватаются за животы, один прямо валится на асфальт, прямо плачет от восторга, не может остановится - слезы градом. Мы хохочем вместе со всеми, мы - наконец-то МЫ, то есть не главные фигуры, на которых следует фокусировать выпученный слюнявый монокль, а просто часть теплой многолюдной улыбающейся улицы, где навстречу и попутно - молодые крепкие парубки и чернобровые красавицы, и мы - это тоже ОНИ. Жалко выходить из этого состояния, но - ехать домой, всем пока! - Мы в метро!

Киевское метро отличается от минского: оно больше, как-то грандиознее, но чуть более нелепо - похоже на большой механизм, немного тронутый ржавчиной; минское меньше, компактней, не поражает воображение, но выглядит посовременней, что ли. Хотя им обоим далеко до московского - подумаешь, пять линий на двоих. Едем домой, и тут, опять же, случается то, что по греческой логике маятника или буддистской логике равновесия должно было случиться - всё должно пребывать в равновесии - всегда найдется двуногий, который обязательно кайф испортит:

- А-а, садитесь, а то эта, молодая, и не сдвинется, ишь расселась! Тоже!...

- У тебя какая-то проблема?

- Проблема - жену-то посадил, а пожилой человек стоять должен!

- Ну, вот взял и уступил!

- Я-то уступил, а вот могла бы встать, тоже, вон, кобылица какая!

- Рот закрой, пугало!

И т.д. и т.п. и, даже выходя, что-то бубнит.

- Пойдем!

- Слушай, Надь, хочешь - только скажи: я этому козлу в две секунды ноги переломаю!

- Не надо! Пойдем! Я сама виновата.

- Чепуха!

- Надо было, правда, уступить!

- Там кроме тебя сидела прорва мужиков, а ты женщина - этот мудак встал, как должен, и не развалился!

- Ладно, зайка, не переживай - если из-за каждой тупой задницы переживать, никакой жизни не хватит.

Не переживай, моя хорошая, мы исправим зарезанный вечер, мы закончим его, как надо, и всё будет хорошо. И будет ночь, утро - следующий день, а за ним и еще день, и всё будет еще лучше. А чтобы ты сейчас не шла хмурая, я тебя уболтаю, я рассмешу - не клоун, но могу, когда в ударе; буду рассказывать тебе разные прикольные истории: о себе, о своих смоленских корешках - об Игоре, Славке, Сашке, о Юльке, Таньке и Светке. Город, которого ты никогда не видела, вырастет вокруг, холмистый, трамвайный, суровый, уродливый, нежный, грязный, прекрасный - припадет к твоей руке ночными каштановыми губами, подмигнет желтым глазом и скажет: - Ну Сане-кабану повезло - такая девчё-онка! - и засмеется гусиным Игоревым смехом.

- Я хочу поехать с тобой в Смоленск.

- Обязательно съездим.

- Но не в этот раз, да?.. А жаль!

- В другой раз съездим.

- Ты мне так много всего рассказал, что кажется - я всех этих ребят давно знаю.

- Ну и как они тебе?

- Ой, Игорь - класс! - я прямо чувствую - свой парень: Светка тоже наша девчонка; Сергей...

Так строится сказка, наводятся мосты в Никуда, ведь для тебя мир кончается за пределами Киева - дальше мрак и пропасть, а тут вот через этот мрак перекидывается жердочка, подвесная тропинка с другой планеты, на которой у тебя уже есть друзья, которых ты, может, не сейчас, но обязательно увидишь - тебя станет больше и их тоже. Ты, они, я - мы станем огромны, поднимемся над землей как статуя Родины-Матери, к которой мы с тобой пойдем завтра.

Пойдем? - Пойдем. Надо, надо сходить, нельзя не сходить - следующий день, вот и пришли, задираем головы: в пронзительном небе - гневная святая богиня. Каменные солдаты, рвущиеся в атаку, падающие, но только вперед, хватающие грудью свинец, неукротимые. Гранитные глыбы, весь комплекс - как окаменевший взрыв, оцепеневшая среди потока времени, чутко дремлющая силища, напоминание этим болванам-туристам (старпёрам в шортах, с отвратительными вздутыми венами на склеротических ходулях), - я-а, я-а! - куда они, сволочи, пришли.

- Пойдем отсюда!

- Зачем, Надь? Посидим еще - дай буську.

- Не надо. Не хочу, чтобы эти кретины нас фотографировали, как туземцев каких-нибудь.

- Да брось - чего ты?

- Ничего! Ты посмотри на эту дуру-гида, как она в нас ручкой тычет. Могу себе представить, что она им шпрехает: "А эти молодые украинцы - потомки героев, которые увековечены здесь в камне"!

- Да...

- Пойдем!

- Пошли. Слушай, а давай кому-нибудь из этих туристов отдавим мозолистую ногу, а?

Да, именно такие мысли, и даже больше, чем такие - на самом деле мне хочется, чтобы гневная меченосная богиня сошла с пьедестала и раздавила нафиг этих наглых, громко галдящих насекомых. Может потому, что это место наполнено энергетикой храма, по-настоящему святого - живого храма, в котором надо молчать, раз уж ты, чучело иностранное, сюда приперлось, а не "ихь-бин-я-я!", словно меню изучаешь. И вообще нечего им здесь делать! Неуместны они здесь, так же, как эти два случайных пацифистских танка, которые связаны стволами и расписаны в желто-розовые цветики - неуместны! Здесь другое, другое, другая эстетика - ах, слово дурацкое, но тем не менее - и если кому-нибудь такая эстетика глыб и штыков-памятников кажется глупой или ненужной, то пусть катятся к чертовой матери!

- Ты согласна?

- Да.

Согласна, согласна, ты понимаешь, понимаешь меня, и чувствуешь, как я; а я - как ты; мы подхватываем слова и мысли на лету, ни одна мысль не упадет, ни одно слово не разобьется, мы вместе всего неделю, но был ли у меня человек ближе - такой, который не висит постылой тяжестью? - я готов стать твоей опорой, я всегда подам тебе руку; помогу, утешу, подставлю жилетку, вытру слезы и убаюкаю в светлый сон. Но дни, гады, летят так быстро, в событиях и разговорах: - Нет, первый шаг должен делать мужчина!.. Ты сделал его, когда приехал! - Зачем ты это добавила? - Жалеет мое бедное самолюбие, ясно! - Чудовасько! Представляешь, "Аленький цветочек" здесь называется "Красуня и чудовасько", то есть "Красавица и чудовище"! - Да ну? - Да! Красуня - фу! - Вот "чудо-овасько" - такое словечко клевое! Чудовасько!

- Старик, ты можешь "Дом восходящего солнца" сыграть для моей подруги? - Сложновато,

сложновато - лабать на одной гитаре - бедное звучание! Ну тогда что-нибудь такое - фламенко! - И опять, Рокфеллер хренов, ах!

- Слушай, я так испугалась!

- Чего? - Ну когда ты к этим ментам чуть не полез! - Да ну их - сидит мужик, играет, людям нравится - нет, надо согнать! Ссуки!.. - Сашка! - Да, лапочка... - Я не хочу, чтобы ты уезжал... - Я сам не хочу, Надь... - Вот схвачу тебя вот так вот и не пущу никуда... - Да...

Но хватай, не хватай, а стрелки часов - вечные враги, никогда не останавливаются, отнимают нас друг у друга, раскатывают между нами пустые галактики житейских необходимостей.

- Когда мы теперь увидимся?

- Зимой. Зимой ты приедешь ко мне на каникулы?

- Приеду... Как ты поедешь?

Как поеду - вот вопрос! - Денег нет ни копейки, всё, Рокфеллеров Иван Демидович, душа широкая, конфетки, арбузы, тортики - не отставать же мне было от хлебосольных хозяев.

- Автостопом. Через Чернигов, Гомель, Бобруйск, а там уже Минск - и дома! Потом через Борисов, Оршу, на Смоленск.

- Не хочу я, чтобы ты так ехал. Давай, мы посадим тебя на поезд.

- Прости, солнышко - гусары денег не берут!

- Я боюсь...

- Перестань - обычное дело.

- Да уж!..

- Я тебе позвоню, как доеду.

- Когда?

- Если мне повезет, доеду часов за восемь-девять, если нет - за сутки так точно доберусь.

- Мне не нравятся такие авантюры.

- Да ладно - нам, бешеным псам, 600 км не дистанция.

...Я ухожу на рассвете. Очень рано, но ты встала тоже, ты идешь меня провожать. Я прощаюсь с предполагаемыми будущими родственниками, бдительный Рейнджер неуверенно виляет хвостом - я "купил" и его; он, почти разгадавший меня поначалу, теперь позволяет себя гладить и ворчит; на лице Угрюм-реки появляется что-то, отдаленно напоминающее радушную улыбку.

Всё, пора идти.

- Давай, я тебе всё же дам денег.

- Надя, этот вопрос не обсуждается. Если лишние, купи мне лучше сигарет на дорогу.

- Зачем?

- Это дорога, малыш.

Круглосуточный ларек. Пачка "эЛ-эМа", красная, спички. Трамвай, тряска, прижимаю тебя, теплую, метро. Идем, держась за руки. И вот она, трасса, убегающая в холодную утреннюю даль.

- И как ты теперь?

- Вон там заправка - пойду, поспрашиваю, кто куда едет.

- Да...

Стоим, молчим. Мимо с ревом проносятся машины. Трава на газоне мокрая от росы. У тебя убитый вид.

- Надюш, перестань.

- Хорошо тебе говорить - приехал-соблазнил-бросил!

Искорки, искорки. Я вижу, что тебе тяжело, но ты шутишь, ты молодчина!

- Я тебя люблю.

- Я знаю...

Оп! - Держи штангу! - не давай змее возможности спросить: "Почему она не ответила - "Я тебя тоже"! - Держу, все нормально, сканирую твое лицо глазами - хочу унести с собой - эти брови, эти ямочки на щеках...

- Иди...

- Хорошо...

Стоим... Молчим...

- Ладно, Сашка, это невыносимо - иди уже!

- Хорошо...

- Иди...

Еще, еще секунду! Еще поцелуй - омут - водоворот, я привязан, привязан, я - ты, но вой машин уже тянет за собой, уже отрывает, сволочь!

- Позвони мне!

- Обязательно!..

И вот - Ах-ха! - другое; я один, сумка на плече, незнакомая трасса - холодная невеста. Нет горечи в душе. Я Микки Рурк, романтик дальних дорог, ковбой с прищуренным взглядом, заново открываю для себя изъезженную грузовиками, писателями и болтунами тему этой другой, тоже фиктивной, свободы. На моем белорусско-украинско-российском лице калифорнийский ветер - оттенок презрения к оседлой жизни и глупому прозябанию.

Что, жлобы заправочные, не хотите брать? - Не страшно, пойдем дальше. Я иду, голосую, ломаю обязательность путешествовать по правилам и билетикам. Не первый, и даже не тысяча первый, но все же. Мимо, мимо колёса и кузова, а вот, если бы остановилась фура! На это могут рассчитывать только идиоты и мечтатели: ни один уважающий себя водила-дальнебойщик никогда без нужды не остановится, особенно если у него ценный груз, нет, сэр, он будет гнать до одури - спички в глаза, мимо рэкета, мимо сомнительных романтиков и возможных засад, он на вражеской территории. Это, в общем, здоровая позиция, я их прекрасно понимаю, ведь взять хоть наших водил - случись что с грузом - хана! - вовек не рассчитаешься! При том, что потеря груза еще не самое страшное.

- Фрр!..

- Ага, есть. Белое "Жигули".

- До Чернигова докинете?

Докинет. Начинается разговор, обычный дорожный трёп, который я не берусь передать во всей точности - хозяин говорит по-украински, так что - звиняйте! - только кастрированный перевод, причем не с начала, а со следующего момента:

- А что это ты всё по-русски - москаль, что ли?

- Нет, белорус - можно сказать, минскаль.

- Ага, понятно.

- Бульбаш!

- Ну, ясно! Лукашенко этот ваш... да уж!

- Точно!

- А мне, так один хрен, что москали, что белорусы. Что белорусы? - В Москве прикажут, они себе лбы разобьют.

- М-да?..-.Хм!..

- Да! - Жополизов у вас хватает, никакого национального духа, а по мне - так этих москалей и ваших всех российских прихвостней в один мешок да в воду! Бульбаши, москали - все вы из одного теста!

- Остановите машину...

- Чего?

- Останови машину, сука бандеровская!

Вот так, я снова на дороге, а ты - катись, колесо! - попутного ветра в горбатую спину!

Где это я очутился? - Только что проехали Бровары.

Мимо, мимо колёса и кузова. Но вот он, голубой неряшливый микроавтобус - стоп-обочина!

- Тебе куда?

- Пока до Чернигова.

- Ну, только до кольцевой, я через город не поеду, мне дальше - в Белоруссию.

- Опа! - Так и мне в Белоруссию!

- Мне до Минска.

- Опа! - Так и мне до Минска!

- Ладно, давай так - соляра твоя - и поехали.

- Блин, земляк, веришь - денег нет вообще, тысяч сто, может, "зайчиков", и всё!

- М-да? Как же ты тут очутился без денег?

- Да я к девчонке своей приезжал, ну и...

- Понятно...

Хитрое прищуренное молчание - серые пытливые иголочки.

- Ладно, садись.

Небывалое везение. Везение в лице здоровенного пузатого молодца Димы, широкого как платяной шкаф, когда-то штангиста, а теперь явно любителя пива.

- Курить есть у тебя? А то мои замокли - термос опрокинул.

- Есть.

- Угу... Не, ты посмотри на него - на пленного румына! - Эй, ты едешь или спишь?!... Значит, к девчонке ездил?..

- Ага.

- А что в такую даль - поближе, что ли, никого нет?

- Такой - нет!

- Жениться не думал?

- Почему не думал: вот закончит институт - пойдем под венец.

- Угу... С корабля на бал, значит!.. Мне тут тоже... недавно письмо пришло от бывшей большой любви - хорошо, жена не видела, ну!.. Еще с армии знакомство... Мы тогда с корешем служили в спортроте, ну парни видные, представь! - На мне тогда все кубики пресса можно было пересчитать без всяких напряжений, это сейчас... Хотя мне и сейчас заебись! А они соплячки... Совсем, понимаешь, годов, может, по пятнадцать, а может, и по четырнадцать, но уже всё, как положено - тити-мити, пальчики оближешь... Ну и увивались за нами, им приятно - парни взрослые, здоровые, понимаешь... Я помню, моя любила, когда я ее на ладони поднимал, ха-ха,

такая лялька! Во-о... Иркой мою звали. Любовь, морковь, но я ее не трогал - ребенок ведь, так только, баловство одно было. Ну а у нее там прямо зудело всё, горячая киска, ну прямо бесилась - так хотелось. Толян своей вроде присунул, загнал дурака под кожу, а я думаю - не, дитё ведь совсем, а трахнуть - так я любую другую телку трахну. Ну и вот, туда-сюда, тут дембель, уезжать - Ирка в слезы! Что ты будешь делать!?.. Ну адресами поменялись, и привет!.. А теперь вот письмо!

- Так ответил бы.

- А что отвечать, Саня, что отвечать - женатый уже, дочка вот!.. А вообще...

Ф-р-р! - рычит двигатель, дорога наматывается на колеса. И пусто на дороге, ох, подвезло мне - чтоб я делал, если бы не Димка! Леса, хвойные лапы, поля, снова леса, снова кукуруза. Жарко, клонит в сон, сели аккумуляторы. У меня, не у машины.

- Чё, ночь короткая была?

- Да.

- Ничего, старик, не писай, скоро будешь дома!

- ...Ты в Минске где живешь?

- Уручье. А ты?

- Первомайский район. На Волгоградке. Уручье - это же сплошные "спальники", да? Новостройки...

- Не, чё, нормально, только "Макдональдс" (ах, этот чертов "Дональдс") далековато. То есть мне по боку, а вот малая любит. Ага, она у меня еще любит воздушные шары - "Папа, шаы"!..

Снова дремотная полынья - тону, потею.

- Жарко.

- Угу.

Вокруг нас висит солнце. Уф! - тыльной стороной - со лба - горячие капли.

- Саня, там сзади бутылка с лимонадом - дай-кося ее сюда.

Пьем лимонад; глупо - он сладкий, вспотеешь потом и будешь липким и отвратительным. Но пить очень хочется.

Яриловичи. Таможня. Таможенники цепляются, требуют денег - сбор с хозяев транспортных средств за пересечение границы, короче, нагло и откровенно занимаются вымогательством, злые и пыльные, но тут Дима включает дурика и начинает ныть, в прямом смысле слова протяжно ныть, что денег нету, какие сборы, я тестя отвозил, что, я к родне ездил тут, какие деньги, ну чё такое, вон, глянь, пустой я, какие сборы, нету ничего...

- А, бля, давай тогда хоть сигареты! "Нету" у него!

- Какие сигареты, начальник, нету ничего, сами вон замокшие курим, ну на вот!..

Чиновник брезгливо и раздраженно отмахивается.

- Проезжай!

Отъезжаем, Дима оборачивается ко мне и хитро подмигивает:

- Видал? - Хапуги, а! Пошли они! - Деньги им давай! Где там у тебя сигареты?

...Едва переехав границу, цепляем заглохшего отчаянно машущего чувака.

- Мужики, мне бы до автосервиса!..

Дима неистово и свирепо сопит.

- Заглох вот.

- Ну... Надо будет рассчитаться!

- Сколько?

- Десятка.

- По рукам!

Ну еще бы не по рукам - так бы ты и торчал под ёлкой, если бы не по рукам.

- Вот, считай, и заработали.

Да, заработали, по рукам, и я бы до сих пор мог торчать где-нибудь на безмашинном, еще украинском шоссе... Везунчик...

Впереди Бобруйск. Уже ужасно хочется есть.

- Старик, давай-ка перекусим.

- А у тебя что, есть?

- Конечно. Тут Надюха наложила бутербродов, помидоров - прямо на целый взвод.

- Ну тогда сейчас порубаем.

Останавливаемся у колодца, умываемся, вода хороша - студена, фыркаем, мокроголовые. Едим, развалясь на сиденьях - дверцы распахнуты, машина остывает, на ее грязной коже - соль испарившегося пота...

К вечеру мы въезжаем в Минск, Дима высаживает меня у метро.

- Ну, давай, будь здоров!

- Погоди! Возьми вот хоть сотню!

- Последнюю? - Не, не возьму!

- Брось! Возьми, может, малой своей шарик воздушный купишь!

- Да?.. Ну, ладно.

- Пока.

- Счастливо, братан.

...Пауза.

Оцепенение паузы, усталость, аккумуляторы сели. Вымученная улыбка. Звонок в дверь, и - отец: огромный загорелый лоб, коричневые от загара руки - мускулистые, сильные:

- Здорово! Ты каким поездом приехал? Хоть бы позвонил!

Что-то неизобретательно скучно вру, ужин, подарки. Напряжение последних десяти дней дает о себе знать. И хорошо еще, что дома встретили без напряжения, а я ожидал напряжения - после напряжения с напряжением ожидал напряжения - это скороговорка.

Спать! - Скорее спать! Завтра я снова в дороге - на столе лежит телеграмма от Шурика - он зовет на свою свадьбу. Скорее спать.

- Ну, что ты ничего не рассказываешь?

Это мама. Вопрос в ее обычной манере.

- Что тебе рассказать? Я! Сделал! Надежде! Предложение! - И она его приняла. Только сначала все-таки хочет закончить институт - так будет правильно. Видишь, сколько тебе пищи для размышлений.

Спать, спать, но сначала:

- Надя, здравствуй, лапочка!.. Как откуда? Из дома!.. Да... Да... Ой, Надь, просто повезло... Да... Я же говорил тебе, что все будет хорошо - обычное дело, елки-палки. Хорошо... Слышишь, зайка! Представь: приезжаю, а тут телеграмма от Шурика, вчера пришла -послезавтра свадьба... Конечно, поеду... Да, опять... Масечка, ну не волнуйся, всё будет путем - я тебе обещаю... Позвоню... Ага. Ну всё, чудовасько, целую пять, нет, десять тысяч раз! Пока...

Пока, пок, пык, мык, сон - кто-то заботливый выключил свет.

И снова:

- Куда тебе, парень?

- В Смоленск.

- Куда?!

- В Смоленск.

- Могу добросить только до конца Борисова...

- Поехали...

-Куда тебе, парень?

- В Смоленск.

- Куда?

- В Смоленск.

- Я до Крупок.

- Поехали....

- Куда тебе?

- Смоленск.

- Я тебя до заправки довезу, это через четыре километра, а потом мне налево.

- Идет!

- А что у тебя в Смоленске?

- Друзья! Друг на свадьбу зовет!

- А, понятно, у меня тоже друган недавно женился - ох, попили гарелки!

- Чего (грузовик старый, грохочет немилосердно)?!

- Водки попили славно, говорю!

- Хорошее дело!

И так далее, нет нужды пересказывать. Четвертая по счету попутка высаживает меня на Москва-Минке у поворота и шуршит дальше в первопрестольную.

А я - направо, иду пешочком по дороге, через Печерск, иду долго, но дорогу осилит идущий - вот я уже и на Покровке. Сентябрь, бледное золото, прямо как у Ревякина: "Сентябрь раздел яблони...".

Я приехал. Пацаны, я приехал, я здесь, йох-хо! Хрущовки покровские, я здесь! Узкий Днепр-верховье, я - вот он, я! Вот я... Ну как рассказать, что я чувствую?!

- Игорь!

- Санек, баклан, здорово! Блин, я по тебе уже соскучился!

Да, пацаны, я тоже; вперед, в ночь, пропьем это лето, прорыдаем уходящую свободу, пусть будут пьяные танцы с пьяными незнакомками, музыка диско, техно или как ее там - бум-с, бум-с по ушам - как нас завертело! Вот два бывших приятеля: - Ха, Саня, каким ветром? - Попутным! - Подсаживаются к нам, пьют. Они завтра разнесут весть, как мы тут гудели и как - "Красные в городе"! - свалили, прихватив девок и не заплатив за водки, вина и закуски.

- Тебя зовут как-нибудь?

- Наташа!

- А меня Саша - в рифму, видишь!

- Да!

- А ты веселая девчонка! И танцуешь здорово!

Да, она такая! Юная - восемнадцать лет, улыбчивая и пьяноватая, веселая, и знает, чего хочет.

- Я останусь у тебя?

- Оставайся.

Нет-нет, это не измена, но эта ночь вертящихся дискотечных огней и клацающих стаканов похожа на развеселые похороны - мы что-то хороним сегодня, завтра всё будет по-другому - завтра, а сегодня я могу, никому не изменяя, лечь в постель с этой пьяноватой смуглой Наташкой, у которой тонкое тело и маленькие твердые груди с большими бронзовыми глазами сосков. А наутро я уйду, поцелую ее и пообещаю еще зайти, и даже буду держать это в голове, как вполне конкретно намеченное действие, но так и не зайду. Она останется, а я уйду в наступающее "завтра", в котором будут праздничные машины, множество гостей, Шурик - немного нервничающий, но все равно вальяжный и улыбающийся, в черной "тройке" и рубашке со стоячим воротничком; Таня в полном великолепии свадебного платья и сознания того, что сегодня она - главная героиня и победительница; друзья и подруги, в большинстве своем свежие молодожены - ох, как они хороши! - Эти девчонки, которые следят за своими парнями глазами, в которых - любовь и ревность; и парни, знающие, что на них смотрят именно так, знающие и счастливые этим. И мне приятно, что у меня, как и у них - и если бы здесь была Надя, если бы она со мной поехала, мы бы смотрелись так же. И все же - здесь подлая гостья подсознания - приятно смотреть на эти пары, отождествлять себя с ними и чувствовать себя на свадьбе друга "одним из" - второстепенным персонажем, как и положено, но - здесь оно, смутно и пока неясно - я не хочу быть таким, как они! Праздник праздником, это "я" еще слишком смутно, просто легкая шероховатость на портрете всеобщей улыбки, мне хорошо, но оно, это "я" всплывет потом и разорвет душу в клочья. Подлое "я", которое верит в предназначение и центральность, и которое не захочет простить мне того, что мне понравилась второстепенная роль. А ведь в них столько очарования, во второстепенных ролях! - Второстепенная роль позволяет вылететь из себя, и тогда нет нужды подавать события через призму, можно увидеть их в настоящем свете. Можно оценить всю мудрость Светкиных пожеланий молодым, увидеть - они из самого сердца! - можно зашуметь ветром в колючих прическах сосен, и небо - такое высокое, вечер, сентябрь - не рассказать, нет, не рассказать мне, слабо, слабо! Но может, станет понятней, если я скажу, что когда находишь это состояние, влюбляешься во всё и во всех. Даже в нее, замужнюю красавицу, с которой танцуешь, влюбляешься, но так, что это лишь на долю секунды настораживает ее, а потом она понимает и тоже в тебя влюбляется, просто, как в это небо и эти листья, без задних мыслей, без мелких тихушных стремлений - без мелких: это просто огромное чувство, которое просто выплескивается в мир, и хотя оно не платоническое, нет повода для настороженности - потом мы вспомним, как танцевали, и улыбнемся, тепло улыбнемся друг другу, как давние старые друзья. И это чувство не только наше, многие знают о его присутствии - поэтому, именно поэтому, а вовсе не из-за алкоголя, так блестят глаза девчонок. И Серега волнуется, произнося тост, сбивается, но горячий напор его искренности позволяет донести всё без единой потери. Все танцуют, но опять же не потому, что надрызгались - это имеет место на свадьбах, но это будет позже, а потому что в кайф и весело. Хоровод скачет, руки на плечах, и Шурик, отрываясь на всю катушку, вопит про "итс ис бьютофол лайф". И мне хорошо, хорошо, счастлив я - второстепенный персонаж, счастлив, только одноглаз; Второе Всевидящее Привередливое Око все же сохраняет обособленность, смотрит критически на все, и хотя его взгляд сейчас вне меня (я-то воспринимаю радужную картину), но оно откладывает на потом информацию для размышлений. Оно все сечет: и подворовывающую тамаду; и местных каких-то качков, которые неподалеку изволят кушать водку-пиво-копченую курицу; и перебравшего друга семьи, которому все - до фонаря, орет песню, всем мешает; и свадебных барышень, выходящих покурить и останавливающихся почему-то обязательно рядом с качками, а те их прямо глазами облизывают - весьма взрывоопасная ситуация; и еще многое другое. Я, в принципе, тоже все это секу, и другие, наверное, тоже, но мы всему этому как-то не придаем значения и не огорчаемся, а Бдительное Око огорчается, делает выводы, которыми потом поделится: - Эй, Саня, твои теплые ласковые подруги просто маленькие сучки! Все эти душевные люди просто сентиментальные слезливые скоты!

Так оно и скажет - Всевидящее Беспощадное Супертрезвое Око, способное усмотреть ложь даже в материнской любви; скажет и заставит загрузиться: ах, мама, мама, ну откуда эта дьявольская раздвоенность в моей проклятущей душе?!..

Теплый черный вечер, прохладный; апликация - желтые квадраты окон на бархатном наряде подступающей ночи. Из них - жарких наклеенных на ночь квадратов - музыка, взрывы смеха. Тени в окнах. Рок-н-ролл, в очередной раз заказанный пожилым и неестественно бодрым родственником жениха - и это когда все уже заколебаны до полусмерти! - но самые стойкие еще дают жару, а потом выпрыгивают из прошибающего колотящего ритма в прохладу улицы, в ночь - отдышаться, вернуть глаза в орбиты. Аукцион, торт, конкурсы - еще веселые, хотя все уже устали. Любовь, которая выплеснулась из празднично расслабившихся нас, все еще здесь, но она тоже подустала - неужели волшебство на исходе?

Автобус, прощания-прощалки, заплетающиеся языки с N-ными дублями пожеланий, неожиданно вспыхнувший конфликт - прорвало одного из душевных и радушных, дерьмо наружу, но ты, урод, никому не испортишь вечер! - буянчика силком впихивают в автобус. Гости уезжают, автобус везет их в город, домой, домой, они истомлены, они сидят, откинувшись в креслах - можно вытянуть гудящие ноги; и, в общем, им хорошо - у них будут приятные, только приятные воспоминания. Они поют лирические песни, девочки любят своих мальчиков - они по-прежнему счастливы, хотя для них волшебство и на исходе. Но все же они могут растаять!

Ночь - фея, сейчас уже не для всех, магия продолжится для Сашки и Тани, они сейчас уйдут к себе в номер, в свою звездную первую брачную ночь, прохладный душ заберет у них усталость, они займутся любовью - это будет не так, как всегда; и лунный свет будет бесшумно струится по громоздящемуся на стуле белоснежному платью. Лунный свет - только для них сегодня.

А мы втроем - я, Игорь и Серега, будем мыкаться под Наглой Медицинской Лампой в номере, который Сашка снял специально для нас, чтобы мы не уезжали, будем сидеть и прикалываться, уже даже не устало, а попросту обдолбанно; казенное белье, казарменные шутки, электрический ночной хохот:

- Ты ведь знаешь, Игорь, есть примета - если подженишник и подневестница в первую ночь переспали друг с другом - молодоженам гарантировано счастье! -

- А-а, пошли вон, козлы!

- Что, что «пошли» - вали давай к Ирке, ты Шурику друг или не друг?

- А пошли вон, козлы, чего я пойду, ну?

- Вставай и иди!

- Да ну, отвалите, спать хочу!

- Иди давай!

- Ну чё вам надо?

- Блин, Игорь, ты мужик или кусок дерьма? - сходи к девке, петух гамбургский!

- Ну как я пойду?

- Как ты не пойдешь? Хорош дурака валять, деваха уже заждалась, что ты трусишься как девственник?

- А, сукины дети, ну ладно, ща пойду, держитесь!

- Давай!

Игорь, голый, завернутый в одеяло, выскакивает в мрак коридора, Серега мигом закрывает дверь на замок и валится на кровать, чтобы оторжаться.

- Тише, Серега, тише!

Из коридора доносятся невнятные звуки, вроде бубнеж Игоря, вроде Иркин голос, в дальнем конце коридора чей-то вой, потом шаги мимо двери, что-то неясное, тишина. Дверь наша дергается и орет: - Откройте, сукины дети! -

Серега снова валится на кровать, дверь сотрясается, нам смешно до коликов - там, за ней, прыгает голый Игорь.

- Откройте, бакланы!

- Ой, ой, не могу!.. Эт кто там хулиганит?

- Убью, хвосты петушиные!

- Иди, иди отсель! Ой, ха-ха-ха!

- Даящас!

- Иди, пока милицию не вызвали! Ик-ик!

- Вы, гребешки, быстро, бля, открыли - я спать хочу!

- У Ирки выспишься!

- У, быки!

- Ладно, волк позорный, заходи!...

Хватит, хватит, сколько там времени, пора отрубаться. Отруб будет, как и всегда, фрагментарным, темень будет стучать и спрашивать пьяным голосом Шурикова отца: - Петрович, ты здесь? Водка с тобой?

А утро будет свежим, золотистым - более сентябрьским, чем все предыдущие утра. Мы с Серегой, два брата Бодунища, идем сквозь бор по тропинке к Гастроному. Вокруг огромные пахучие сосны, узкая тропинка с рыбьими хребтами корней, солнечное брожение по земле, по траве, увязавшаяся за нами боязливая псина.

- Видишь, не подходит - зашугали, видно, люди!

- Да...

Серега пускается говорить, рассказывать о собаках - он любит всякую животину, вообще всякую, псина это чувствует, поэтому позволяет ему подойти и погладить себя. Он находит палку, бросает, она мчится, хватает ее зубами, но не отдает, хулиганка - нет, бежит рядом с палкой в зубах, деловая, словно министр с портфелем.

В Гастрономе еще пусто, только один алкаш, вспоровшийся, как и мы, поутряни, берет бормотуху на опохмелку.

Два пива и таранка, рядом с Гастрономом столики для бухариков, там мы и пристраиваемся - я с изумлением гляжу, как маленький Серега берет и спокойненько так, словно и без усилий, рвет жилистыми руками твердую здоровенную рыбину на две части. Топающая мимо пенсионерка принимает нас за конченых людей и начинает ворчать.

- Да мы со свадьбы, мамаша.

- Знаем мы вас - каждый день у вас свадьбы, пьяницы!

Серега смеется - мы при параде, и вот, поди ж ты, за бухариков сошли. В конце концов мы помогаем ей донести авоськи до остановки - у нее там пустые бутылки, так что мы отдаем и свои. Собака бежит за нами.

- У меня у самой два сына. Одному тридцать два, другому двадцать. Старший вот тоже такой - и руки золотые, и сам добрый, а вот пьет, чтоб она сгорела, водка эта.

- А младший?

- Не-е, младший, не - он у меня спортсмен.

- Молодец!..

- Игорь, вставай!

- М-м...

- Вставай, скотина!

- М-мум...

- Вставай!

- Задрали, быки: ща вьебу - земля подпрыгнет...

Скажите пожалуйста - напугал кота сосиской! - хватаем его за руки за ноги и тянем в душ. А он - распаренный со сна, скользкий, тяжелый, такой лось! - выскальзывает неотвратимо, как ни напрягайся, так что приходится бросить его, боевого товарища, на пол - на холодный кафель, отчего он мгновенно просыпается, вскакивает как миленький и начинает материться.

В пустом зале с длиннющим столом начинают собираться уцелевшие после вчерашнего побоища - родственники и самые близкие друзья, так сказать, одна большая дружная семья. Нам выставляют остатки пиршества - я пробую-таки торт, который вчера прозевал.

- Представляешь, Тань, нас с Серегой за алкашей приняли!

- Кто?

- Местная какая-то тетка.

- Бабка с авоськами...

- Так вы алкаши и есть!

- Как там ваша первая брачная ночь? Я надеюсь, нам не надо краснеть за молодого супруга?

- Не-ет!

- Слушай, Тань, у нас в душе вода ледяная, даже летнюю не сделаешь - можно у вас душ принять?

- Держи (протягивает ключи).

Я иду к ним в номер, в другой корпус, в двухэтажный швейцарский домик, который случайно вырос здесь, среди смоленских сосен, вырос, как гриб после дождичка. Тут не то, что в нашей казарме, люкс-Европа, все по-европейски небольшое и "уютноватое", приятно, трепещет мещанская жилка. Это про такую вот обстановочку трепетно говорят "пожить по-человечески". Глупейшие мысли - так и лезут в башку. В комнате - неубранная кровать, в сторонке лежат свадебные наряды: платье и Шурикова тройка, рубашка с золотой оторочкой по стоячему воротничку. Пустая бутылка из-под шампанского. Коробки с подарками, цветы, цветы, аромат, блестящие ленты... Странное чувство...

Забавно, право, стою тут - странное чувство, извращенец какой-то! Ты хотел в душ? - Вали в душ! Там на дворе разводят костер - будут жарить колбасу на прутьях, пить пиво - надо поторапливаться! Потом начнется деловитое свертывание праздника, повезем сдавать колонки, микрофоны и прочую аппаратуру. Всё, последняя нота отзвучала, Игорь, конечно, поедет домой, завалится дрыхать, а я - в город, к "Сэму", много с кем надо встретится. С некоторых пор я заметил, что время перестало тянуться, оно движется теперь всегда одинаково стремительно, когда я действую и когда бездействую, и это меня настораживает. Следующие несколько дней: Толкачев, "Сэм", Леха Симонов женится, надо уходить в адвокатуру, пиво "Афанасий" с водкой и пельменями; Славка, "Сэм", пиво "Клинское" с водкой и сосисками, "Просвистело": - Ёлки-палки, я щас заплачу! - Держись, Слава! - Дорогая, мы-ы не пья-аныи! - Эти дни пшикнули, как слюна на утюге. А за ними запаскудила погода и стало холодно, и - тут как тут - братец Кашель, простуда, новый приступ, депрессняк страшный, комканое одеяло, водка с перцем, лампа над кроватью сопит горячо в мокрый висок, мертвые глазища окон, белизна подоконника такая... такая больничная. Страшно, братцы! Страшно, братцы!

Хочется взять плеть, начать бичевать себя, оскорбить себя, обидеть - сгусток нечистот, философ горшочный, обидеть и пожалеть, заплакать от жалости к себе, муси-пуси, распните меня, я в очередной раз обкончаюсь на этом. Болезнь, одиночество, мертвые окна; убежденность в том, что проклят, но кем? - Бога-то нет! - просто психопатия, слабость, с которой надо покончить немедленно! Позвонить Наде! Позвонить!

- Здравствуй, звездочка...

Почему так холоден ее голос? Пли мне кажется? Кажется, кажется, чепуха, паранойя, но почему не сказать мне несколько слов, которые могут согреть? - От этого звонка мне не становится лучше. Я и болезненная сутулая гадина-ночь - мы вдвоем догрызем меня до конца. А ведь мы со Славкой написали на стене: "Мы живы", и восклицательный знак поставили-припечатали. Он и в дождь, и в холод останется восклицательным знаком, это у него в генах, а мне кто поможет?

И тут раздается пронзительный звонок - это заявился Шурик; прямо из-под дождя - Ангел Мокрая Голова. Сутулая гадина, огрызаясь по-собачьи, уползает под шкаф. Атака отбита. Всё, всё будет хорошо. Наутро от лихорадки - ничего, на всякий случай кидаю в себя пару таблеток, ухожу - на улице первые признаки осени настоящей - лужи, сыро, но хмарь в небе рассасывается, снова выглядывает солнце.

Отпуск заканчивается.

Я болтаюсь, пью пиво, гуляю со Славкой и Светкой.

- Вчера в Москву звонил.

- Зачем?

- Друг у меня там есть, Леха Леонов... Классный парень, а вот вляпался в историю - представляешь, сидит за убийство.

- Ни фига себе!

- Да, влез в драку - это на него похоже - там кого-то шлепнули, а он теперь парится.

- Так это не он, что ли?

- Как тебе сказать? Думаю, без него тоже не обошлось.

- Да, он «классный парень»!

- А это в самом деле так. Он шабутной просто, хулиганистый, такие рано или поздно куда-нибудь влипают, а так - пацан что надо!.. Его, между прочим, во дворе все собаки обожали, а детвора от него прямо тащилась...

Захожу к знакомой:

- Ой, на работе дурдом - посетители достали! На обеденном перерыве! - Заходит в кабинет какой-то старый хрыч из ветеранов - медалей понацеплял, представь! - И думает, я перед ним буду прыгать! Нет, их вообще никуда нельзя пускать! Лезет со своими проблемами, я говорю: "Вы видите, что у нас обед? Придете через полчаса, и вообще - мы такими вопросами не занимаемся"!

- Круто ты! Наверное, гордишься собой!

- Так, ты что мне этим хочешь сказать?

- Ничего, просто пытаюсь представить: если ты сейчас откидываешь такие коленца, во что ты превратишься лет через двадцать.

- Знаешь, если ты пришел мне хамить...

- Ты укажешь мне на дверь.

- А что ты думаешь - за мной не заржавеет!

- Да, я знаю! Ты ведь это уже отработала у себя в кабинетике.

- Я тебя...

- Скажи, у нас народ для чиновников, или чиновники для народа?

- Я тебя больше не задерживаю.

- Будь здорова, подруга, не кашляй.

Снова еду к Славке. Идем в лес, шлындраем просто так. Они со Светкой держатся за руки. Прямо как мы с Надькой. Я смотрю на Светку - смешливая большеглазая блондинка. Раньше она мне не нравилась - в ней слишком отчетливо проступали чисто женские повадки, которые я ненавижу - склонность к крикам, эмоция, экзальтация, эмансипация. Сейчас она изменилась, она мне нравится, она отличная девчонка, компанейская, веселая, умная, пожалуй, даже слишком хороша для домоседа Славки.

- Ух ты! Посмотри на этого святорусского богатыря!

Посреди тропинки, мордой в луже лежит мужик. Солнце жарит его затылок.

- Ой, мальцы, может, ему плохо?

- Нет, Свет, ему хорошо!

- Ну мало ли - может, приступ!

Толкаю мужика, трясу за плечо.

- Мужик! Мужик, у тебя все нормально?

Мужик приподымает драконью голову и пышет пламенем - жуткий перегар:

- Пшиахуй!

После чего с чмяком падает обратно. Мы замираем на секунду, обескураженные, потом - дружный хохот! - и идем дальше, смеемся, прикалываемся. Я не перестаю краем глаза наблюдать за Славкой и Светкой - богачи! Богаты друг другом! Как мы с Надькой - жаль, нет ее здесь, она бы сходу вписалась в нашу компанию, точно.

Кругом разлиты чернила, горит костер, звезды смотрят "волками из облаков".

Огромный винный человечище Игорь припер полную сумку этого порочного напитка - мы пьем его из пластмассовых стаканчиков. Огонь скачет и наглеет, когда мы подбрасываем ему старых газет. Он поет трескучую шаманскую песню и рисует на земле заколдованный круг, за гранью которого все заканчивается. Дурацкая мысль: я всегда должен уходить! Всегда должен прощаться! Ах, счастливчик Славка!

Напоследок утренний Сашкин звонок:

- Саня, ты когда отчаливаешь?

- Сегодня.

- Т.е. как сегодня? А праздник - 1135 лет городу!

- Что делать, старик - на всех праздниках не погуляешь!

- ...Па-анятно... Ну ладно, жму твою мужественную руку!.. Не исчезай надолго!

- Ты тоже! Таню поцелуй за меня!

- Я лучше за себя поцелую!

- Ну, пока!

- Счастливо, братан!

Движение, движение - снова дорога наматывается на колеса. Ясно, бабье лето, оранжевые рабочие на дорогах, катки трамбуют дымящуюся черную кашу.

Ветер ерошит волосы. Аккумуляторы опять на исходе, но теперь у меня впереди по крайней мере есть пара дней сна. Только сначала опять же:

- Надя, милая, здравствуй!

- Привет! Ты откуда?

- Из дома... Надя!

- Да.

- Я тебя люблю!

Это правда, отпускные загулы не в счет, но полгода спустя старая подруга Юлька скажет: "Это было слишком нереально". Все реально, мой дорогой психолог, все реально: любовь сильнее времени и расстояний, но не каждая пара выдерживает испытание расстоянием и временем. Время и расстояние, помноженные на эгоизм и черт знает откуда взявшееся взаимное непонимание, разбивают всё. Пришедший февраль провоцирует нелепую ссору, которая - уму непостижимо, как! - оставляет сентябрь в прошлом, запирает его в фотоальбоме, ставит точку.

И это после того, как ты говорила:

- Как жаль, что мы с тобой потеряли шесть лет...

А я отвечал:

- Мы наверстаем!..