Сень Большой Фиги

...Сегодня мой дедушка сообщил мне новость. Дело в том, что его брат, он же мой двоюродный дедушка, проживающий в Лондоне, передаёт мне привет. Как оказалось, обнюхивая свои старые связи в поисках гешефта, он таки его там поимел. Теперь он — звезда шоу-бизнеса и работает в цирке. Сейчас он, видимо, хочет поиметь ещё немного гешефта и предлагает мне перебраться к нему в Лондон, где, по его мнению, я смогу сделать успешную карьеру.

Как он говорит: "Альбиносика из Туманного Альбиона публика жарко примет и крепко сожмёт в своих объятиях", — а он, так уж и быть, тряхнув своими старыми связями, поработает моим импресарио.

Эта неожиданная новость ударила меня как било, и моя пустая голова завибрировала и зазвучала, как колокол, зазывающий работников с близлежащих плантаций к обеду. Немного собравшись с мыслями, я сказал дедушке, что мне надо подумать и посоветоваться с папой, на что дедушка ответил:

"It's fcking waste of time to talk to this clown"*, — что, как я понял, было его восхищением по поводу такого моего не по годам мудрого решения — попросить отцовского совета. Ведь молоденькие носорожки моего возраста, как правило, отличаются особым своеволием, упрямством и капризами.

...Добравшись до папы, я застал его под сенью фиги.
Он лежал, благодушно развалившись, опустошая очередную банку пива, которую вливал медленной и тонкой струйкой, со знанием дела стараясь направлять янтарный поток строго по середине, так чтобы не задеть стенок широко раскрытой пасти. А потом — блаженно закатывал маленькие, заплывшие пофигизмом глазки, одновременно навостряя маленькие, "как у Шрека", ушки, внимательно прислушиваясь к водопадику пивного наслаждения, который, разбиваясь о дно его огромного носорожьего живота, являл в этот живот рапсодию маленьких брызг. Ему было так хорошо, что он даже забывал обмахиваться своим маленьким хвостиком от чёрной тучи слепней, облюбовавших его здоровенный афедрон.

Я стоял и ждал, не решаясь прервать эту волшебную мистерию папиных чувств.

Мне кажется, улучив свободную минутку, будет правильным рассказать вам о моём папе чуть подробнее.

Дело в том, что если в глазах моей мамы он — обыкновенный пофигист, то я вижу, что дела обстоят немного иначе. Мой папа, увлёкшись ещё в молодости философом Сенекой, стал ему подражать — и вот с тех пор он пофигиствует или философствует (тут я всё время путаю), а также стоически возлежит под сенью большой фиги. Раньше он наслаждался сенью с томиком Сенеки, а сейчас перешёл на пиво, объясняя это тем, что передвижная библиотека — редкий гость в нашей эйкумене.

Видимо, дождавшись последней пивной капли, прозвучавшей финальным аккордом, папа наконец-то открыл глаза и, громко пустив газы (чем вызвал ропотливый переполох среди слепней), заметив меня, произнёс:

"Только пиво принадлежит нам..."

Здесь опять надо пояснить, что стоики, к которым и принадлежал мой папа, проповедуют презрение к быту и подавление страстей, а также самодостаточность, которая достигается через жизнь в соответствии с природными данностями.

Папина самодостаточность выражалась в том, что он категорически отказывался следовать уделу рабов и жевать подножный корм. Он говорил, что надо питать своё тело устремлением к небу. Что он и делал — спиливая свою природную данность в виде "большого рогатого устремления к небу" по кусочку и обменивая его на пиво в автолавке аборигенов.

Выслушав мой рассказ о перспективе заманчивой карьеры… о Альбиносике из Туманного Альбиона и жарких и крепких объятиях восторженных почитателей, он, задумавшись на пару секунд, изрёк:

"Не забивай свою голову дерьмом…",

…а потом, уже перевернувшись на другой бок, заметил что-то уж совсем философское и стоическое — не дословно, но близко к оригиналу:

"Самые жаркие объятия, которые существуют, — это объятия тугого корсета и пятого размера сисек…"

Колокольный набат в моей голове сразу прекратился, а я ещё больше зауважал моего папу. Я понял, что значит быть настоящим пофигистом:

"...Это когда ты философски пьёшь пиво, а твой стоик думает о сиськах…"