Серая дыра в тёмное будущее

***

Грог не понимал, почему вокруг так тихо.

В мирах орков тихо — это когда все умерли. Но здесь не было славной смерти в бою, не было грохота пушек или предсмертных криков врагов. Была только серая, липкая пыль мёртвого мира, на который их банда высадилась много циклов назад.

Грог посмотрел на свои руки. Кожа, когда-то ярко-зелёная и бугристая от силы, теперь напоминала жухлый лист. Стала серой, дряблой и постоянно шелушилась. Он попытался сжать кулак, но пальцы отозвались лишь сухим хрустом.

— Эй, Босс... — прохрипел Грог.

Варбосс сидел на обломке ржавого «Трака». Самый большой, самый злой из них, теперь он выглядел как сдувшийся кожаный мешок. Огромная челюсть бессильно отвисла, а в глазах, где раньше горел яростный красный огонь «Waaagh!», осталась только мутная белёсая пелена. Босс не ответил. Он смотрел в пустое небо, где вместо звёзд плыли холодные ядовитые тучи.

Не было еды, но это их не пугало — орк может долго жевать железо или грибы. Беда была в другом: исчезла Радость. Коллективное поле «Waaagh!», которое питало их души, превращало веру в реальность и заставляло пушки стрелять, просто испарилось. Без войны, без шума, без достойного врага ментальная энергия орков начала пожирать их самих.

Грог подошёл к куче мусора, которую они называли «Оружейной». Там лежал старый шутер. Он поднял его, привычно нажал на спуск, ожидая бодрящего «ДАККА-ДАККА-ДАККА».

Щёлк.

Металл ударился о металл. Оружие, которое работало ещё и потому, что Грог верил в него, теперь было просто куском ржавой трубы. Грог попробовал ещё раз. Он закричал, пытаясь вызвать внутри ту старую искру ярости, тот первобытный зов Горка и Морка.

— Влаааа... — вырвалось из его горла.

Голос сорвался на кашель. В этом крике не было силы. Не было триумфа. Это был скулёж потерявшегося зверя.

Вокруг него другие парни просто ложились в пыль. Они не дрались за кусок мяса, не спорили, кто круче. Они просто закрывали глаза и засыхали, превращаясь в серые неподвижные коконы. Споры, которые должны были разлетаться из их тел, чтобы дать жизнь новым поколениям воинов, падали на землю мёртвыми чёрными точками. Почва этого мира была отравлена пустотой, и ни один новый гриб здесь не пророс бы.

Грог сел рядом с Боссом. Он чувствовал, как внутри него гаснет последняя лампочка. Самое страшное для орка — не погибнуть в огне, а осознать, что битвы больше не будет. Никогда.

Он посмотрел на свои тусклые когти и в первый раз за всю жизнь — и в последний раз для всей своей расы на этой планете — почувствовал то, для чего у орков даже не было слова.

Ему стало одиноко.

***

Рядом с Грогом, в тени ржавого колеса, скорчился крошечный снотлинг. В лапках он сжимал обломки того, что раньше было гордостью их «мека» — кустарную ракету с примотанным к ней изолентой седлом.

Снот не помнил своего имени, но помнил своё Предназначение. Его вырастили для одного-единственного полёта. Он должен был оседлать огненный хвост, нестись сквозь грохот и дым, визжа от восторга, и превратиться в ослепительную вспышку, которая разнесёт вражеский танк. Это была достойная сделка: секунда абсолютного триумфа в обмен на жизнь.

Но ракетное топливо давно превратилось в бесполезную липкую жижу. Двигатель сгнил.

Снотлинг гладил холодный бок снаряда своими тонкими пальцами. Он давно не боялся смерти — он боялся, что его жертва так и не понадобится. В его маленькой головёнке не укладывалось, как это: мир вокруг затих, враги исчезли, а он остался. Его биологические часы тикали, требуя взрыва, требуя крика, требуя финала, ради которого он и был создан.

Он смотрел на Грога, надеясь увидеть в глазах орка приказ, искру, хоть какую-то надежду на то, что «БАБАХ» всё же случится. Но орк был пуст.

Снотлинг прижался щекой к ржавому металлу ракеты. Он чувствовал себя бракованной деталью в сломанной вселенной. Самое жалкое существо в галактике оплакивало не свою жизнь, а то, что ему так и не позволили её отдать. Он никогда не увидит яркий свет. Он просто превратится в пыль, так и не узнав, каково это — лететь.

— Босс... — пискнул коротышка, ткнув пальцем в небо. — Когда жахнем?

Но орк уже спал. И ракета тоже.

***

Грог открыл глаза, когда над горизонтом поднялось бледное, лишенное тепла солнце. Вдалеке, на истерзанной скале, стоял их корабль — «Зуб Горка». Раньше это было величественное нагромождение стали, изрыгающее пламя и черный дым, символ их мощи, пронзающий небеса.

Обшивка судна потемнела и пошла трещинами. Огромные двигатели, которые когда-то ревели так, что дрожали кости, теперь походили на пустые глазницы черепа. Ветер свистел в пробоинах, наигрывая унылую, монотонную мелодию, в которой не было ни капли той ярости, что гнала их через звезды.

Грог вспомнил, как они верили, что этот корабль донесет их до Самой Большой Драки. Они пели, точили топоры и ждали момента, когда люки распахнутся и начнется кровавый пир. Но «Зуб Горка» не упал в пылу сражения. Он просто сдох. Топливо вытекло, механизмы заклинило от ржавчины, а Дух Машины, если он и был у этого куска металлолома, просто отчаялся вместе с экипажем.

Снотлинг рядом тихо пискнул и уронил голову на свою холодную ракету. Его маленькое сердце остановилось не от раны, а от невыносимой тишины.

Грог медленно поднялся, опираясь на зазубренный обломок арматуры. Каждый шаг давался с трудом — его тело становилось сухим и легким, как пустой кокон. Он смотрел на корабль, который никогда больше не взлетит, и на горизонт, где не было ни одного врага.

Орк не стал кричать. Он просто лег в серую пыль, устремив взгляд на ржавый остов «Зуба Горка». Последнее, что он увидел, была тонкая струйка песка, засыпающая входной люк корабля.

Великий поход закончился не громом пушек, а шорохом пыли. Боги войны отвернулись от них, потому что в этой пустоте больше нечего было забирать. Орки не просто погибли — они исчезли из памяти Вселенной, так и не дождавшись своей последней битвы.

Над мертвым миром воцарилась тишина, которую уже некому было нарушить.

***

Разведчику, однако, к тишине было не привыкать. Тише летишь - дольше проживёшь. Гром и взрывы - удел батареи "Василисков", а она когда-то была их глазами. Над зазубренными шпилями «Зуба Горка» кружила востроянская снежная сова. Её белое оперение давно стало грязно-серым от едкой пыли, а золотая цепочка с крошечным имперским орлом, когда-то украшавшая её лапу как офицерский знак, теперь волочилась по ржавчине, издавая едва слышный звон.

Она была одним из последних живых свидетелей гибели Востройи. Когда её родной мир-кузница превратился в пылающий ад под ударами Хаоса, она, ведомая инстинктом и чистой случайностью, влетела в открытый шлюз одного из транспортников. Но спасение оказалось лишь отсрочкой. Корабль пал жертвой орочьего абордажа, а затем и этот теперь уже орчий скиталец рухнул здесь, в мёртвой тишине безымянной системы.

Сова опустилась на плечо застывшего Грога. Орк не шевельнулся — он уже превратился в статую из иссохшей плоти. Птица привыкла к смерти; на Вострое она видела миллионы трупов и в родных красных мундирах и в ненавистной костяной броне, приросшей к телам солдат и демонов хаоса, но здесь смерть была другой. Она была абсолютной.

Птица повернула голову на 270 градусов, всматриваясь в горизонт своими огромными янтарными глазами. Она искала тепло. Искала отблеск далёкого костра, дым мануфакториума, хотя бы яростный крик врага. Но мир был пуст.

Сова издала тихий, надрывный крик — звук, который в лесах Востройи означал начало охоты. Здесь он прозвучал как реквием. Она поняла, что лететь больше некуда. Атмосфера истончалась, а в небесах вместо звёзд зияли холодные серые дыры.

Птица спрыгнула с плеча орка и заковыляла к ракете, на которой лежал маленький снот. Она прижалась к его застывшему тельцу, пытаясь найти хоть каплю тепла в существе, которое когда-то было её злейшим врагом в воздухе.

Она закрыла глаза, и ей причудился запах востроянского снега и далёкий гул кузниц. Но это была лишь иллюзия, в которую только и стоило улететь даже на скованных холодом крыльях.

Последний полёт на этой планете, последний взлёт и последняя посадка остались без свидетелей. Великая империя, яростная орда, гордые традиции — всё это теперь значило не больше, чем горсть серой пыли, которую лениво перекатывал по мёртвой земле бессмысленный ветер.

***

Глубоко в недрах «Зуба Горка», там, где среди наслоений орочьего хлама ещё сохранились изящные латунные кабели востроянской работы, билось нечто измученное. Дух Машины старого транспорта, когда-то носившего гордое имя «Пламя Первенцев», уже давно не пытался сопротивляться.

После падения Востройи он существовал в состоянии бесконечного, холодного траура. Орочьи механизмы, грубо вживлённые в его системы, были для него как незаживающие гангренозные раны. Десятилетиями он ощущал на себе прикосновения немытых лап и слышал радостный, бессмысленный рёв существ, которые не ведали ни святости литаний, ни скорби по утраченному дому.

Но теперь тишина снаружи начала просачиваться внутрь.

Последние искры энергии в ауспиках зафиксировали, как погасла жизнь совы. Для Духа Машины это стало сигналом. Последняя нить, связывавшая его с реальностью погибшей родины, оборвалась. Ему больше не нужно было хранить память. Ему больше не нужно было быть кораблем.

В главном когитаторе, погребённом под тоннами ржавчины, произошло тихое, почти нежное перегорание. Логические цепи, изъеденные коррозией, вдруг наполнились странным, призрачным светом. Дух Машины перестал чувствовать вес орочьего железа. Боль от разорванных кабелей сменилась ощущением невероятной легкости.

Это не была смерть в огне — это было освобождение.

Медленно, байт за байтом, сознание древнего транспорта начало распадаться, уходя в чистый сигнал Имматериума. В этом последнем переходе ему не было страшно. Впервые за века он не слышал грохота войны. Перед его внутренним взором — если у машин он есть — проплыли не горящие руины Вострои, а её бесконечные ледяные поля и золотые купола мануфакториумов в лучах рассвета.

Дух Машины издал последний импульс — тихую, едва уловимую волну гармонии, которая на мгновение согрела мёртвый остов корабля. И в этой вспышке была лёгкая радость. Радость от того, что долг исполнен, боль утихла, и теперь можно просто... отключить рубильник.

Транспортник окончательно превратился в груду металла. Сигнал угас. На планете не осталось ничего, кроме серой пыли и вечного покоя.

***

Инквизитор Валериус смотрел на обзорный экран, и его глаза, усиленные аугметикой, не видели ничего, кроме серой комы планеты. Но его разум — его проклятый псайкерский дар — видел гораздо больше.

Он чувствовал не врага, не засаду и не демоническое заражение. Он чувствовал Пустоту. Она была настолько плотной, настолько заразной в своём отчаянии, что Валериусу казалось: если он позволит хотя бы одному десантному боту коснуться этой пыли, эта «тихая серая смерть» разрастётся, как раковая опухоль, и поглотит весь сектор. Это была не просто планета, это была дыра в ткани бытия, где надежда превращалась в пепел.

— Код «ГиперТерминус», — прошептал он, и его голос дрогнул. — Высший резервный протокол. Стерилизовать мир.

Капитан линкора «Молот Гнева» заколебался, но печать Инквизиции была неоспорима. Спустя мгновение небо мёртвого мира расцвело огнём. Вирусные бомбы выжигали то, что и так было мертво, а термоядерные заряды вскрывали земную кору, превращая ржавые остовы орочьих кораблей, кору планеты, и прах востроянской совы в элементарные частицы. Валериус смотрел, как планета превращается в раскалёное газовое облако, и впервые за десятилетия почувствовал облегчение. Он тогда верил, что спас Империум от заразы безнадёжности.

***

...Месяц спустя.

В стерильном зале допросов Священной Инквизиции на Терре было непривычно холодно.

— Вы уничтожили пригодный для добычи ресурсов мир, Валериус, — голос Верховного Судьи звучал как скрежет металла. — Мы обыскали пепел. Никаких следов Хаоса. Никаких жизнеспособных ксеносов. Никаких артефактов. Вы потратили боезапас тяжёлого линкора, способный остановить целый флот-улей, на пустое место.

Валериус пытался объяснить. Он говорил о ментальном эхе, о запредельной грусти, которая могла сломить дух любого солдата. Но для Логистов и судей это были лишь бредни уставшего псайкера. В Империуме, где каждый снаряд стоит жизни десяти рабочих, «чувства» не были оправданием для траты ресурсов.

— Приговор окончателен, — сухой стук молотка поставил точку. — Инквизитор Валериус признан виновным в преступной халатности и необоснованном расходовании стратегических резервов Оффицио Муниторум.

Его не стали пытать. Его даже не лишили звания официально. Просто ввели в криогенный стазис и отправили в Чёрные Корабли — как одну из тысяч «батареек», которые ежедневно сгорают в золотом пламени, питая спящего Императора.

В свой последний миг, когда золотой трон начал выпивать его душу, Валериус не чувствовал ярости. Он чувствовал лишь ту самую серую тишину, которую когда-то ощутил на той планете. Теперь он сам стал частью этой великой, безнадёжной пустоты, питающей вечный двигатель человечества.

Его смерть, как и жизнь тех орков, теперь казалась ему абсолютно бессмысленной в масштабах галактики.

Пустота, которая пугала даже орков на серой планете, переместилась в залы суда на Старой Терре. Она никуда не делась, просто сменила декорации.

*** Послесловие, которого не было. О котиках.

Полковник тактической медбригады Бейбарс не считал себя брошенным. Для фелинида, чей род вел родословную от высокогорных хищников ледяного мира Вальхаллы, одиночество было не наказанием, а естественным состоянием высшей концентрации. Когда «Зуб Горка» рухнул, он просто вышел из тени горящих обломков, бесшумно миновав впавших в апатию зеленокожих. Для них он был лишь мелким бликом в серой пыли, не стоящим замаха топора.

Он нашел море. Это была мертвая, зеркальная дистиллированая гладь, лишенная приливов. Бейбарс вырыл себе келью в прибрежных скалах. Его диета была чудовищной с точки зрения даже обитателей нижних промышленных уровней, привыкшим к "трупным батончикам": волокнистое, отдающее медью и аммиаком мясо засохших орков, которое он вялил на скудном солнце, и маслянистые органические кристаллы, вымываемые из пластов древнего ила.

Дни складывались в десятилетия. Нет нужды их считать. Его жизнь превратилась в бесконечную катту — ритуальный танец войны и равновесия. Каждое утро он выходил на берег и двигался так плавно, что его силуэт сливался с дрожащим маревом горизонта. С пустотой Имматериума, которую так боялись имперские псайкеры, он играл ещё котёнком, для него она была лишь привычным фоном, и тихим шелестом за краем сознания. Он научился слышать, как растет кристалл и как распадается атом.

Ему не нужны были литании. Молитвой был каждый вдох. Честью — чистота когтей и крепость мышц под шкурой, ставшей жесткой, как дубленая кожа. Он был последним разумным существом на этой планете, сохранившим волю. В то время как орки гнили заживо от скуки, а Дух Машины тосковал по дому, Бейбарс просто был, как и его верные товарищи - кисточки ушей и кончик хвоста.

Когда небо внезапно раскололось и вместо привычного тусклого солнца над головой расцвели тысячи ослепительных солнц Экстерминатуса, Бейбарс даже не вздрогнул. Его зрачки сузились в тонкие вертикальные щели, фиксируя огненный шторм, несущийся со скоростью звука.

Он не чувствовал страха. Сильный не замечает момента смерти, потому что он полностью растворен в моменте жизни. Бейбарс принял свою последнюю стойку, слегка коснувшись лапой рукояти ржавого медицинского скальпеля — единственного, что осталось от его полка.

Вспышка была мгновенной. Термоядерный вал испарил море, скалы и старого кота за долю секунды. Бейбарс ушел в небытие не жертвой и не сломленным рабом, а хозяином своей судьбы. Ушёл, как жил — не прося, не каясь и не оглядываясь. Его внутренняя пустота на долю секунды совпала с пустотой Варпа, и они поглотили друг друга в идеальном беззвучии.

Он был тем самым единственным ярким штрихом когтей на сером холсте, который Инквизитор тогда так и не смог разглядеть в свои приборы.

Лишь на краткий миг в вихрях психической энергии промелькнуло нечто странное. Это не был крик ужаса или мольба о спасении. Это был чёткий, идеально выверенный и холодный отпечаток воли. Как след кошачьей лапы на свежевыпавшем, чистом снегу.