Сердце Дома

Шум офиса всегда напоминал Артёму гудение улья. Деловитое, продуктивное, лишённое всякого смысла, кроме одного — делать деньги. Стеклянные стены сорокового этажа открывали панораму города, но уже три года он не поднимал на неё глаз. Город внизу был просто пиксельной текстурой, фоном для презентаций в PowerPoint.

Он сводил последний макет баннера для сети кофеен. «Пробуждение со вкусом» — гласил слоган над стилизованной чашкой. Артём машинально подвинул градиент, сделал тень мягче. Руки помнили движения без участия сознания. Сознание было где-то на окраине, в тихом дворе бабушкиного дома, где запах скошенной травы смешивался с дымом от печи. Оттуда же, из глубин памяти, выползали причудливые завитки и знаки — остатки от того самого, провального проекта.

«Славянский код. Узнаваемость через архетипы», — называлась его презентация месяц назад. Он пытался вдохнуть душу в ребрендинг старой сети пекарен. Не абстрактные «бабушкины ватрушки», а реальные, исследованные орнаменты с домотканых рушников, силуэты духов-берегинь, цветовая гамма, снятая с настоящей глиняной посуды. Начальник, Виктор Сергеевич, слушал, брезгливо морщась, будто Артём предлагал торговать навозом.

«Это что, этнографический музей? Нам нужно динамично, молодежно, глобально! Твой у́древлённый гламур никому не нужен», — резюмировал он тогда. Проект отдали Саше из соседнего отдела, который наляпал ярких геометрических фигур и смайлов. Артём с тех пор сидел на «исправительных работах» — делал баннеры для акций и редактировал стоковые фотки.

Сообщение в корпоративном чате всплыло тихо, без звука.

«Артём К., просьба подойти в кабинет 4010. В.С. Кириллов».

Сердце, привыкшее за три года к офисной аритмии, глухо стукнуло разок где-то в районе желудка. В 4010 не вызывали для похвалы. И не для совещаний. Туда вызывали для «разговоров».

Путь в двадцать шагов по бесшумному ковровому покрытию показался бесконечным. Стеклянные перегородки кабинок по обе стороны были будто затянуты дымкой. Коллеги, чувствуя сакральный смысл происходящего, не поднимали голов. Оля из отдела копирайтинга уткнулась в экран так яростно, будто от этого зависела судьба вселенной. Максим, его бывший напарник по проектам, внезапно озаботился перебором бумаг в лотке. Тишина стала звенящей.

Виктор Сергеевич не предложил сесть. Сам стоял у панорамного окна, спиной, созерцая своё царство. На столе лежала одинокая папка.

— Артём, присаживайся. Хотя… дело недолгое, — он обернулся. Его лицо, обычно собранное в маску деловой уверенности, сегодня было странно расслабленным, почти скучающим. Взгляд скользнул по плечу Артёма и упёрся в какой-то пункт на стене позади него. — Решили провести оптимизацию. Пересмотреть кадровую политику в свете новых экономических реалий.

Слова лились гладко, отполированные, как галька. «Оптимизация». «Экономические реалии». «Сокращение издержек».

— Твоя позиция, к сожалению, попадает под сокращение, — Виктор Сергеевич наконец открыл папку, хотя заглядывать в неё, очевидно, не собирался. — Мы ценим твой вклад, безусловно. Но после последнего… э… кейса со «Славянским кодом» руководство усомнилось в твоём стратегическом видении текущих трендов. Были замечания о нецелевом расходовании ресурсов — и времени, и бюджета — на узконаправленные, нишевые изыскания.

Артём молчал. Что можно сказать? Что эти «изыскания» были попыткой сделать что-то настоящее, а не безликое? Что он три ночи не спал, изучая архивные альбомы? Слова застревали в горле комом бесполезной глины.

— Здесь уведомление, — начальник подвинул бумагу к краю стола. — Всё по ТК, две зарплаты, компенсация за отпуск. Просьба сдать пропуск и корпоративную технику в IT до конца дня. HR поможет с документами.

Артём взял бумагу. Буквы плясали перед глазами. «…в связи с реструктуризацией… расторгнуть трудовой договор…»

— Удачи, — сказал Виктор Сергеевич, и в его голосе прозвучала неподдельная, щемящая искренность. Ему было искренне радостно, что этот неудобный, смотрящий куда-то в сторону разговор закончен.

Выйдя из кабинета, Артём не пошёл сразу к своему столу. Он свернул в узкий коридор к пожарному выходу, где стояли кулеры и огромное, во всю стену, окно. Ему нужно было глотнуть воздуха, даже если это был кондиционированный, стерильный воздух башни.

Он упёрся лбом в прохладное стекло. Внизу копошились машины, люди были меньше булавочных головок. Его отражение в стекле было бледным и размытым — тёмные волосы, запавшие глаза, тень щетины на щеках. Обычное лицо обычного неудачника.

И тогда он это увидел.

Не своё отражение. Другое. Чуть сбоку, будто кто-то стоял прямо за его плечом, прижавшись к стеклу с внешней стороны. Лицо мужчины, старше, измождённое, обветренное. Густая, свалянная борода. Глубокие морщины у глаз, которые смотрели не на город, а прямо сквозь стекло, прямо в него, Артёма. Взгляд был не злой, а бесконечно усталый, полный какой-то древней, окаменевшей печали.

Артём отпрянул, моргнул.

Отражение исчезло. Было только его собственное, испуганное лицо и бескрайнее небо за стеклом.

Сердце заколотилось уже по-настоящему, дико и громко. Он оглянулся. Коридор был пуст. Шум офиса доносился приглушённо. Что это было? Напряжение? Галлюцинация от недосыпа и стресса? Логичный, удобный ответ. Он схватился за него, как утопающий за соломинку. Конечно, галлюцинация. Мозг так защищается.

Сборы заняли двадцать минут. Личные вещи уместились в одну картонную коробку из-под бумаги: пара книг по дизайну, кружка с треснувшей ручкой, фотография в рамке (он с мамой на даче, лет десять назад), зарядка для телефона. Коллеги продолжали совершать ритуал игнорирования. Только когда он уже застегивал рюкзак, к нему подошла Оля.

— Слушай, Артём, это жесть… — начала она, но глаза её бегали по сторонам, проверяя, не видит ли начальство. — Держись, окей? Найдёшь что-то.

— Спасибо, — кивнул он, понимая, что она уже выполнила свой социальный долг и теперь может со спокойной совестью вернуться к своему экрану.

Лифт мчался вниз с тихим шелестом. В зеркальной стене его отражение было чётким и одиноким. Никаких бородатых лиц. Только он и коробка.

Двери разъехались в шумный, пропахший выхлопами и кофе холл. Шагнув на улицу, Артём ощутил это физически — будто плотная, невидимая плёнка, соединявшая его с миром стеклянных башен, белых воротничков и глоссированных отчётов, с треском лопнула.

Солнце било в глаза, но не грело. Звуки города — рёв двигателей, гул голосов, музыка из кафе — обрушились на него не фоном, а агрессивной, бессмысленной какофонией. Он прижал коробку к груди, как щит. Люди обтекали его, не глядя, спеша по своим важным, неотложным делам.

Он стоял на пороге, которого больше не существовало. Впереди была только пустота и тихий, предательский шёпот памяти, выдыхающий из глубины: «Нецелевое расходование ресурсов». И перед глазами всё ещё стояло то лицо в стекле — лицо, полное немой усталости, будто наблюдавшей за этим крушением не первый век.

Мир не изменился. Он просто вдруг стал чужим, резким и невероятно громким. А он остался один посреди этого грохота, с картонной коробкой, в которой уместилось всё его прошлое.