Сердце Единорога

Куст ивы роняет,

серёжек серебро

в талую воду.

В первый день весны, когда старый год смениться новым долгожданным сезоном природы, правители Великой Этурейи выберут город, в котором пройдут главные состязания бардов, танцоров, певцов и фокусников. Лучшие актеры к этому времени съедутся из самых отдаленных уголков страны, чтобы блеснуть своими талантами при скоплении большого количества зрителей. Танцоры в разноцветных платьях покажут свои лучшие танцы, а бродячие фокусники очаруют зрителей мастерством иллюзии. Певцы исполнять песни специально сочиненные для этого праздничного дня.

Бард со своим гистрионом, как и многие другие странствующие актеры, вышел за месяц до начала новогоднего карнавала. Держа конец упряжи в руках, старик сидел перед дверью вардо и управлял маленьким караваном, подсказывая время от времени куда идти. Будто гистрион (она ходила по этой дороге десять зим подряд), не знала, куда направлять своего четвероного любимца. «Я не заблудилась на горной дороге Мон-Санис», кружилась у нее в голове мысль, «уж не заблужусь в двух днях пути от родного города». Для удобства молодая актриса была одета в мужские вязанные шоссы, и украшенную простой вышивкой черную бархатную тунику без рукавов одетую под блузу. Щиколотки ее ног обхватывали высокие дорожные сапоги из мягкой кожи, в которых обычно ходят женщины народа Джанго. От легкого весеннего морозца девушку спасала накинутая на плечи теплая дорожная накидка с капюшоном, отороченная по кроям лисьим мехом. Гистрион шла впереди фургона рядом с единорогом, подбадривая животное своим пением.

Единорог был запряжен в повозку известную как вардо: это был фургон больше десяти футов в длину с округлой крышей. Края боковых стен вардо выходили немного вперед, образуя полукруглые арки. Верхняя часть задней стенки фургона состояла из двух открывающихся ставней, что позволяло сидящим внутри пассажирам наблюдать в открытое окно за убегающей назад дорогой.

Вход в жилище находился впереди фургона, и отсюда через открытые ставни в двери, а иногда с маленькой скамейки перед дверью управляли лошадью. Во время ночных стоянок с крошечного порога спускали лестницу. Внутри вардо располагалась небольшая кухня, а вдоль стен шли скамейки для сна, это придавало фургону еще большее сходство с домом. Раньше в нем была и печь, но когда единорог постарел, ему стало не под силу тащить тяжелый фургон, печку убрали, а обед теперь готовили на костре. Несколько котлов для еды болтались на крюках под повозкой. Когда-то здесь был и плетеный из ивовых прутьев ящик для домашней птицы, но бард от передвижного курятника отказался несколько лет назад.

Окна в боковых панелях вардо, украшала замысловатая резьба в виде древнего символа хара, а снизу солнечного символа, изображались волны первобытного океана, из которого возникла земля, принесенная в клюве птицы. По крайней мере, так рассказывали легенды кочевого народа Джанго.

Если резьба была обычным явлением для вардо, то красовавшееся на двери фургона, потемневшее за долгое время странствий изображение мифических птиц, сделанное неизвестным, но, судя по рисунку искусным художником, было достаточно редким явлением для кочевого народа. Однажды когда гистрион спросила «что это за птицы» бард ответил; что это фениксы — древние птицы сами себя сжигающие и возрождающиеся вновь. Эйллин (так звали гистриона) лишь пожала плечами, она в них видела, прежде всего, известных ей домашних фазанов или павлинов обитавших в садах восточной знати.

Подобные повозки по обычаю кочевого племени сжигались вместе с их умершими хозяевами, но старый Джанго, имя которого все давно забыли, отдал свой фургон молодому, странствующему тогда вместе с его народом, по дорогам империи — барду: что делало повозку достаточно ценным коллекционным товаром. Впрочем, Гард мало, что рассказывал об этом событии, да и Эйллин появилась в их маленькой труппе уже после смерти старого хозяина, и потому считала, себя не в праве интересоваться судьбой вардо, раз ее дедушка об этом ничего не рассказывает.

Снег в этом году часто менялся с продолжительными зимними дождями, из-за которых трава побурела и сейчас к началу весны полностью пожухла, оголив черный грунт. Луг, по которому двигался фургон актеров, покрывали лишь жалкие остатки прошлогодней трухи. Через пару недель, самое большее месяц, черная почва должна будет покрыться молодой зеленью, а сейчас лишь местами выбивались единичные зеленые островки.

Высокие берега идущие вдоль реки покрывал кустарник, закрывавший обзор путникам, на многих сучьях уже начали появляться первые почки, минует еще одна неделя, и они обернутся в пушистые серебреные серёжки похожие на заячьи хвостики.

Увидев, немного свежей травки, единорог остановился, мотнул головой и потянулся к зеленой еде.
— Не останавливайся, не останавливайся, а ты Эйлли куда смотришь?! Хорс у тебя снова останавливается. — Возница нетерпеливо натянул вожжи.

Эйллин не спорила, — дедушка прав надо торопиться. — Она протянула руку, погладила шею животного и даже заговорила с ним, уговаривая продолжить путь.

— Потерпи немного, сейчас доберемся до реки. — Эйллин махнула рукой в сторону от себя. — Видишь, уже совсем немного осталось.

До реки, на которую показала Эйллин, оставалось шагов пятьсот, и чем ближе была река, тем больше попадалось островков с весенней травой. Это подбодрило уставшее животное, и Хорс вздохнув, немного покосившись на свою хозяйку, потащил фургон дальше.

По чрезмерному усилию, с которым двигался фургон по мягкой весенней почве, чувствовалось, что единорог действительно устал. Фургон был слишком тяжелым для него, а в мягком грунте колеса вардо вязли, затрудняя и без того тяжелое движение повозки. Поэтому Эйллин, и шла рядом с единорогом, чтобы хоть как-то облегчить работу своего любимца: взять все то, что находиться в фургоне; разборная сцена, ручная арфа, дедушка и если я сяду… бедный Хорс, в следующем году уже не сможет тянуть наше вардо, и придется искать новое животное. — Подумала девушка, снова погладив Хорса по шее.

Хорс — так звали единорога, почувствовал мысли не менее любимой хозяйки, и снова вздохнув, немного ускорил шаг, показывая; что он еще достаточно силен, чтобы служить своим хозяевам. Но когда фургон поднялся на холм и подъехал к дороге, что шла от речной долины Ферсино к городу, животное замедлило шаг, искоса поглядывая на Эйллин.

Увидев, что хозяйка молчит, зверь снова остановился, нетерпеливо оглядываясь по сторонам в поисках обещанной травы. Обнаружив поблизости зеленое пятно весенней травки, Хорс замотал головой, пытаясь освободиться от надоевшей упряжи, но когда это у него не получилось, животное издало недовольный горловой звук: требуя, чтобы его освободили и отпустили на этот долгожданный зеленый островок. — «Ну, как же вы не понимаете, я заслужил эту траву тащив ваш фургон».

— Все Эйллин, приехали, — проговорил возница, бросая поводья. — Разбирай фургон, покорми Хорса, травы, что здесь растет ему мало, я бы тоже перекусил, приготовишь ужин, и может располагаться на отдых. — Устроившись на разостланном прямо, на траве, теплом одеяле, вытянув затекшие ноги и прислонив уставшую спину к вардо, старик с чувством вздохнул. — Ну, вот внучка еще один день подошел к концу.

Эйллин не споря, быстро освободила Хорса от упряжи, достала из фургона мешок с сеном, и высыпала содержимое перед единорогом: дедушка прав, прежде чем Хорс пойдет на зеленый луг ему не помешает подкрепиться и сеном.
— Поешь мой хороший, — Эйллин снова погладила единорога по голове. — Съешь эту траву, а потом иди, на луг. Я же вижу, что тебе не терпится съесть все вокруг. Только прошу, не уходи далеко.

Вдохнув, все еще душистый аромат прошлогоднего сена, и пожалев, что они с дедушкой не могут питаться сеном как лошади, Эйллин пошла, готовит нехитрый ужин.

Продолжая наблюдать краем глаза за бардом, за своим любимцем единорогом и фургоном, девушка разожгла костер, повесила над огнем котел, натерла дно свиным жиром и положила нарезанный лук. Как только лук принял золотистый оттенок, она бросила в котел чеснок — через минуту над котлом поднялся аромат жареного чеснока с луком — положила кусочки мяса. Когда мясо приобрело, прожаренный вид, девушка налила в котел воды.

Проверив, не ушел ли единорог далеко от фургона, Эйллин полностью погрузилась в процесс приготовления похлебки-минестроне; наступил самый ответственный момент в походной кулинарии — снятие пены. В это время она просто не могла следить за Хорсом, но девушка знала. Гард не даст зверю уйти слишком далеко, а значит можно не волноваться, что Хорс убежит. Сняв накипь, Эйллин достала из кожаной сумки горький сушеный перец и бросила его в душистую жидкость для большего усиления вкуса. Следом за перцем в котел последовали сушеный горох — нут и кукуруза. Размешав гущу, девушка сняла первую пробу; посолила похлебку, и, оставшись довольна стряпнёй, объявила ужин готовым.

— Я понимаю, что ты устала. Хорс тоже устал… он ведь такой же старый, как и я, а может даже старше, но обещаю, что после праздника мы останемся в городе. Я оставлю жизнь бродячего барда.

— Я понимаю дедушка, и потому не сержусь, — Эйллин назвала барда именно дедушкой. — Я все понимаю, но наш Хорс еще одного года странствий не вытерпит, он слишком старый для этого.

— Поэтому я и говорю что это последний переход, а после торжеств мы останемся в городе.

— Обещаешь? — Эйллин обняла своего дедушку. — Спасибо тебе.

— Ладно, подлиза, как там наша похлебка? — дедушка попытался освободиться из объятий внучки. Все готово?
Эйллин протянула миску, наполненную душистой походной похлебкой Гарду: Наконец-то и я могу отдохнуть.

Высокая для своих лет светловолосая с зелеными глазами Эйллин, почти не чем не выделялась из окружающей ее толпы, но эта почти незапоминающаяся — если бы не глаза, внешность, позволяла играть у многих театральных мастеров, когда они с дедушкой останавливались в городах.

Многие думают, что необычный типаж помогает играть в театре, но это не так или почти не так: яркая внешность подходит для особенных ролей, которых не так много, тогда как обычная внешность позволяет играть во всех театрах, с которыми удавалось договориться. Небольшой носик, красиво очерченные яркие губы и белые ровные зубы придавали улыбке некий шарм, располагающий к общению с театральными мастерами.

Своих родителей гистрион не знала, а старый бард, которого она называла дедушкой, приходился каким-то дальним родственником, взявшим ее на воспитание к себе, а потом оставил насовсем. С тех пор прошло десять зим, но они все продолжали странствовать по дорогам империи. Дедушка рассказывал древние легенды, а она играла на арфе и пела старинные баллады, зарабатывая себе на жизнь.

Нельзя сказать, что Эйллин совсем уж не нравилась жизнь бродячих артистов, но постоянные ночевки; то в вардо то прямо под открытым небом, начинали постепенно докучать. Но если спать в вардо было еще, куда ни шло, а для поэта выглядело даже романтичным, то ночевать под открытым небом, из-за летней жары гистрион просто говоря — устала. Также она устала от еды на костре, устала от новых городов, устала от новых встреч. Нет, Эйллин знала, что многим такая жизнь нравиться. Вначале и ей самой нравилось ездить из города в город, выступать перед многочисленными зрителями, но прожить всю свою жизнь так, она не хотела. «Дедушка, конечно, обещал, что это последнее выступление, после которого они останутся в городе и даже откроют свой трактир — мечта всей жизни… — но, сколько было этих последних переходов, выступлений и обещаний остаться в городе». Эйллин сбилась со счета.

Гистрион давно мечтала о своем собственном трактире, «и главным блюдом в нем», — решила будущая хозяйка, — «должно стать — сармале»: кушанье о котором она узнала далеко на востоке. Рецепт был несложным, и Эйллин быстро его запомнила:

Мясо рубят до состояния фарша, добавляют размоченный в молоке белый хлеб, нарубленный поджаренный лук, соль, перец, укроп или петрушку и яйца. Формируют небольшие шарики размером с грецкий орех. Затем подготавливают капустные листья: ошпаривают кипятком, слегка подкисляя настоем из отрубей, и в каждый лист кладут небольшой кусочек жира, для того чтобы сармале стало сочным.

Само блюдо готовиться три дня:

В первый день мясные шарики обжаривают в свином жире, поливая их небольшим количеством мясного бульона, и тушат. Готовят сармале в глиняных горшках, которые закрывают раскатанным в лепешки тестом, долго держат на медленном огне, пока не выкипит наполовину бульон. Затем блюдо ставят в прохладное место. На второй день сармале тушат в белом вине с прибавлением томатной пасты, после чего посуду опять ставят в прохладное место. На третий день, наконец, сармале перекладывают в широкий глиняный горшок, сверху укладывают слой мелко нарубленной капусты и дольки помидоров, при этом шарики сармале не следует укладывать слишком плотно друг к другу, и посыпают блюдо кубиками шпика.

Наконец горшок с содержимым ставят в печь и время от времени встряхивают.

Как только шарики сармале зарумянятся, и покроются хрустящей корочкой, их можно считать готовыми и сейчас же подают к столу.

Возможно, для трактира блюдо являлось слишком сложным, но девушку это не смущало: «его можно подавать постоянным клиентам на заказ», — решила Эйллин, — «а то, что оно сложное, даже лучше, есть, гарантия, что рецепт не украдут, а если и украдут, то, вряд ли скопируют».

Проверив еще раз фургон, единорога и своего дедушку, Эйллин расположилась на ночлег, завтра они будут в городе. Девушка долго лежала, что-то ей сегодня не спалось. Повернув голову, она посмотрела на Гарда, мирно дремавшего единорога… все было тихо… или только казалось что тихо. Сейчас вспоминая вечерний закат, Эйллин казалось, что в нем присутствовало что-то зловещее. Кровавый цвет солнца залил половину небосвода, длинные и узкие облака на ярком фоне напоминали фантастических змей или драконов из восточных легенд, предвещая что-то не доброе. Что-то было не так, и это что-то заставляло думать, что сегодня ночью произойдет нечто плохое…

Что это было за ощущение, иногда посещавшее девушку, Эйллин так и не смогла понять, но покуда ночной сон не сморил ее окончательно, гистрион старалась себя успокоит.

Возможно, я просто устала. Мы все устали, такой тяжелый переход. Необходимо просто отдохнуть, набраться сил, а завтра будет новый день, и новый переход. Мы придем в город остановимся в нашем любимом трактире.

— С такими вот невеселыми мыслями Эйллин уснула.