Сердце и перо

Лишь равновесие между сердцем и пером дает душе право идти дальше.

Сознание вернулось к нему медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины. Помещение, в котором он очнулся, выглядело чуждо и странно. Это был длинный, узкий и полутёмный каменный зал с рядами колонн по обе стороны. Окон не было, но мягкий свет проникал сверху — по-видимому, два внутренних, более высоких ряда колонн образовывали в крыше зазоры, пропуская свет, как бамбук в храмовом дворике.

Зал был огромен. Колонны поднимались куда-то ввысь, теряясь в полумраке. Их не обхватил бы ни один человек, даже если бы попытался. Всё пространство дышало вечностью и неизменностью.

Нагато поднялся на ноги — и почти сразу понял, что не он здесь главное действующее лицо.

Больше всего поражали не стены, не свет — а те, кто находились в зале.

У дальней стены, на возвышении, сидел человек с зелёной кожей, в белом, странно затянутом одеянии. Даже сидя, он возвышался над Нагато — не менее четырёх с половиной метров ростом. В руках — посох с загогулиной и нечто, напоминающее крестьянский цеп, только из золота. На голове — шапка, похожая на вытянутый горшок, с разноцветными перьями по бокам.

Даймё?.. Может быть. Слишком мёртв. И слишком жив.

Слева от него стояло существо с телом человека и головой ибиса. Оно было чуть ниже — около трёх с половиной метров, но всё равно подавляло своим ростом. В правой руке — длинный посох, которым оно размеренно постукивало по полу. В левой — каменная плитка с непонятными символами. Птицеголовый напоминал монаха, только с глазами, в которых не было ни страха, ни любопытства — только холодная, безличная память.

Он пишет. Всё. Каждое движение. Каждую мысль.

Справа от Зелёного стояла молодая женщина с золотистой кожей, одетая в красное. Её рост был почти четырёхметровым, фигура — статная, движения — плавные. В руках — посох и предмет, похожий на заготовку под кунай, только с прямой гардой и странным кольцом вместо рукояти. Из волос торчало большое синее перо, неброское, но заметное украшение.

Это была Маат. Он не знал этого имени, но чувствовал — она следит за каждым ударом его сердца.

Далее — человек с головой сокола, ростом за пять метров, с головным убором, напоминающим тот же горшок, но без перьев. В руках — посох и перекрестие с кольцом. Он стоял, как воин перед боем, и от него исходила сила, как от молота, висящего над наковальней.

Это был Меч. Нагато понял: если кто и ударит первым, то он.

Рядом — ещё одна женщина, похожая на первую, но без пера. Зато за её спиной были расправленные крылья, как у огромной птицы. Они мерцали мягким светом, и казалось, что воздух дрожит вокруг них. Это была Исида, и её взгляд был полон сострадания. Но в её руках — всё тот же символ с кольцом. Она была мать, но не ему.

Далее — человек с чёрной головой пса или шакала. Уши торчком, глаза — как угли. Ростом почти с Исиду, он стоял неподвижно, как статуя, но в его тишине чувствовалось шепот и движение тысяч душ.

И наконец, ближе всех к нему, почти у подножия зала, сидело на задних лапах чудовище.

Оно было немного выше обычного человека, но в три раза массивнее. У него была удлинённая, покрытая зелёной чешуйчатой кожей морда с длинными зубами и глазами, налитыми кровью. Грива — как у льва. Туловище — как у свиньи, тёмно-серое, плотное. Лапы — львиные. Оно смотрело на Нагато с таким выражением, что даже он — человек, переживший войны, боль и смерть — ощутил холодок вдоль позвоночника.

Ёкай, — только и подумал он. — Или нечто хуже.

Он не помнил, как оказался здесь. Но чувствовал: это не иллюзия, не гендзюцу — и уж точно не рай или ад.

Он, Узумаки Нагато, тот, кого называли Богом среди людей, стоял перед существами, в присутствии которых даже Каге были бы не больше пылинок.

Только Нагато успел осмотреться, как Птицеголовый заговорил. Голос его был ровным, без эмоций, как у чиновника, читающего приговор:

— Обвиняемый прибыл в Зал Маат. Упт Нечеру эн Хет эн Нечер объявляется открытым.

— Чего-чего объявляется? — нахмурился Нагато. Эта мешанина звуков показалась ему угрожающей.

Птицеголовый повернул голову к нему — не резко, но с каким-то пернатым, чуждым движением — и пояснил спокойно:

— Суд богов о преступлениях против божественности.

Он махнул рукой, и в тот же миг Нагато потерял способность двигаться и говорить. Не боль, не паралич — просто мир перестал его слушаться.

— Объявляю состав суда, — продолжил Птицеголовый.
— Глава суда — владыка Дуата, судья мёртвых — Осирис.

Но я же ещё не мёртв… — с холодком в груди подумал Нагато. С утра я точно был жив.

— Советник суда и блюстительница справедливости, госпожа небес, царица земли, владычица богов и моя супруга — Маат.

Женщина с пером в волосах слегка улыбнулась Птицеголовому — не по-женски, а как богиня, знающая, что правда всегда на её стороне.

— Я — обвиняющий, могущественный в слове, писец богов — Тот.

Ха, “могущественный в слове” — не постеснялся признаться, что болтун... — подумал Нагато, но не успел закончить мысль.

Внутри головы будто взорвался раскалённый котёл, мысли вскипели, перемешались, и кто-то кувалдой пригладил их обратно в череп.

— Молчи, смертный, — голос Маат прозвучал спокойно, почти ласково. И всё же от его грома у Нагато заложило уши, а в голове зазвенело.

Несправедливо... Я же без голоса... — начал было он, но вдруг заметил, что все присутствующие — даже псоглавый и воин с головой сокола — напряглись и притихли. Все, кроме Маат.

Они что... слышат мои мысли?

— Мальчик, — голос Маат снова прозвучал, теперь уже мягче, но от этого только страшнее. — Тебе что, душа и сердце в тягость? Ты пытаешься обвинить меня — богиню справедливости — в несправедливости? Или ты решил, что Аммат проголодалась и хочешь порадовать её своим сердцем?

Аммат... Это, видимо, то самое чудище... — подумал Нагато, и в тот же миг от ёкая так жахнуло яки, что его бы вдавило в пол, если бы невидимая сила Тота не удерживала его прямо.

Простите! Простите! Простите, красавицы!..

Последняя волна духовного давления от чудовища была такой мощной, что сознание милосердно покинуло беднягу, оставив Зал Маат наедине с его неподвижным телом и дрожащей душой.

Сознание возвращалось медленно, как и в первый раз, но теперь его сопровождали жуткая головная боль и тошнота, будто мозги кто-то выжег и выжал. Веки дрожали, глаза не хотели открываться.

Слегка приоткрыв один глаз, Нагато убедился: кошмар не закончился. Он всё ещё здесь — в зале, полном камня, тишины и величественного ужаса.

— Смертный очнулся. Продолжаем, — сообщил Тот тем же бесстрастным, канцелярским тоном.

Мысленно вздохнув, Нагато попытался очистить разум от мыслей, но мысли цеплялись за череп, как пиявки.

Тот продолжил:

— Следующие стороны потерпели ущерб от этого смертного.

Он говорил медленно, торжественно, словно каждое имя имело вес, равный глыбе камня.

— Недостижимый. Тот, кто высок. Владыка небес и царства живых — Гор.

Воин с головой сокола едва заметно кивнул, и в этом кивке было больше силы, чем в ударе Шинра Тенсей.

— Та, что есть всё, что было, что есть и будет. Царица небес, богов и судеб — Исида.

Женщина с крыльями кивнула с лёгкой улыбкой, в которой читалось не слабость, а вечное знание.

— Первый с Запада. Проводник Дуата. Страж весов — Анубис.

Псоглавый слегка склонил голову. Его молчание было тяжелее грома.

— Большая смерть. Пожирательница мёртвых — Аммат.

Из тени раздался неопределённый звук — то ли хрип, то ли рёв, то ли... смех. Нагато не рискнул повернуть голову в ту сторону. Даже смотреть туда было ошибкой.

— И наконец — обвиняемый. Смертный по имени Узумаки Нагато, также известный как Пэйн. Претендующий на статус бога.

Повисла тишина.
«Больше не буду...» — проскочила мысль. Самопроизвольно. Без вызова, без гордости.
Из-за спины донёсся то ли хрюк, то ли смешок. Аммат, вероятно, оценила раскаяние. Или предвкушала.

— Переходим к оглашению обвинений, — спустя короткую, почти церемониальную паузу, продолжил Тот.
— Неуважение к власти фараона, богов и самим богам. Смертный провозгласил себя богом, тем самым бросив вызов мне и божественному порядку, — впервые заговорил Осирис. Его голос был как камень, веками лежащий в глубине гробницы: тяжёлый, неизбежный.


«Кто такой фараон?» — мелькнула мысль, прежде чем он успел её сдержать.


— Умолкни, смертный. Ты слишком дерзок, непочтителен и громок в нашем присутствии. Слово тебе будет дано позже, — всё так же монотонно, будто скучая, произнёс Тот.


И вновь тишина внутри головы.
Мысли не шевелились — будто их связали и бросили на дно колодца. Только через несколько мучительно долгих секунд в сознании Нагато со скрипом проползло: «Так вот что значит — ‘могущественный в слове’...»


Тот едва заметно кивнул. Он слышал.

— Сеяние хаоса и разрушений именем бога, — мягко, но с едва уловимым укором сказала Исида, — приведшее к множеству жертв.


— Осквернение душ умерших, — отрывисто бросил Анубис.

В его голосе звучало не гнев, а отвращение.


«Когда это я успел?!» — хотел было возмутиться Нагато, но хватка Тота не ослабевала. Мысль даже не успела оформиться — её растворило в пустоте.

Он был в ярости. Не от страха, а от того, что его не слушают. Он был заложником чужого языка, чужой воли.

И тут заговорило чудище 
— Узурпация божественных обязанностей и прав, — неожиданно отчётливо произнесла Аммат.

Внутри Нагато вспыхнула мысль — необдуманная, рефлекторная: «Оно говорит?!»


Но Тот всё ещё держал его разум в узде, и эта мысль не успела стать оскорблением — за что он был в этот миг безмерно благодарен писцу богов.

И наконец заговорила Маат. Её голос был без эмоций, но от него по телу прошёл ледяной разряд. Никакого шума, никакого крика — только чистая истина, от которой некуда спрятаться.

— Нарушение Маат. Причинение боли, страданий. Злоупотребление силой. Жестокие и несправедливые наказания. Вот главное обвинение здесь и сейчас.

Слова её не обрушились — они вырезались в воздухе, как иероглифы на камне. И каждый резонировал внутри Нагато, как удар колокола по внутренностям.

— Первое обвинение: богохульство. Смертный провозгласил себя богом, требовал поклонения, подменял веру страхом — начал свою речь Тот.


— Второе: самозваная узурпация божественных правосудных функций. Он вершил суд без божественного дозволения, карал, воскрешал, изымал души.


— Третье: осквернение душ умерших. Использование техники допроса души, насильственное извлечение жизненной сущности.


— Четвёртое: сознательное разрушение порядка и равновесия, именуемого Маат.

Нагато чувствовал, как слова Тота резонируют в голове — будто камни падают в воду, и от каждого расходится круг боли.

— Ты назвался богом, но ты — смертный.
 Ты мнил себя судьёй, но твоя чаша весов пуста, в ней нет истины.
 Ты не умер, но уже здесь. Значит, твоя душа давно перестала быть живой — высказался Осирис.

— Ты говорил, что несёшь мир.
 Но твои слова — как шелест золы над пеплом.
 Где ты прошёл — не осталось веры, осталась только тишина и страх.
 Ты разрушал не только стены, но разрушал и надежду.
 Ты сломал сердца, прежде чем сломал тела.
 Это — тоже насилие. И оно тоже караемо. — таковы были слова Исиды.

Нагато хотел возразить. Хотел сказать: "Я хотел спасти мир!" — но не мог. А, может, не смел.

— Ты вырывал души, как вор рвёт кошель из рук старика.
 Без почестей, без ритуала.
 Ты вмешивался в путь мёртвых, ломал его, как тебе было удобно.
 Ты ставил себя выше Дуата, выше Судеб.
 Ты осквернитель. — то был голос Анубиса.

Нагато почувствовал, как холод прошёл по позвоночнику. Он вспомнил, как тело Пэйна вырвало душу из жертвы. Без гнева. Без сожаления.

— Ты называл себя богом мира, но действовал как бог войны.
Ты создавал орудия, тела, технику — всё, чтобы разрушать.
 Ты не рушил города, но рушил равновесие. Ты воин, забывший, ради чего держит меч.
 И за это ты будешь судим. — в речи Гора чувствовалась пылкая ярость.

Нагато почувствовал, что взгляд Гора пронзает его, как копьё. Он не боялся — он знал, что Гор прав.


— Ты взял то, что не твоё.
 Ты решал, кому жить и кому умирать.
 Ты вламывался в сердца, как зверь в загон.
 Ты играл роль того, кто судит, но ты — не судья.
Ты — добыча.

Голос Аммат был низкий, как рык вулкана. Он не кричал — он просто был. И этого было достаточно, чтобы сердце Нагато забилось быстрее.

Маат не говорила сразу. Молчание её было громче слов. Затем — спокойно, как будто выносила приговор, она произнесла:
— Ты нарушил Маат.
 Не просто порядок. Не просто закон.
 Ты сломал саму ткань правды, когда назвал ложь справедливостью.
 Ты причинил боль, называя это возмездием.
 Ты уничтожал, называя это миром.
 Ты — не бог. Ты — искажённое эхо боли.

Каждое её слово было как удар в грудь. Он не сопротивлялся. Он не мог. Он просто стоял. И слушал, как разбивается его образ.

В зале — тишина. Последнее обвинение прозвучало из уст Маат. Даже Аммат не дышит громко. Все ждут.
 Тот делает лёгкий жест посохом, и Нагато чувствует, как тяжесть молчания соскальзывает. Он снова может говорить.
 Голос возвращается не сразу — сперва только дыхание, хриплое, сухое. Потом — слова.

— Вы хотите, чтобы я что-то сказал. 
Слово перед весами. Перед вами.
 — Нагато медленно поднимает взгляд. 


— Вы называете меня смертным. Да, я человек.
 Но я стал богом, потому что люди молча умирали, а боги молча смотрели.


— Я вырос среди крови и боли.
 Я видел, как убивают за слово, за взгляд, за хлеб.
 Я видел, как плачущие дети захлёбываются в грязи, пока сильные ведут войны. — он сжимает кулаки.

— И я поклялся. Мир будет другой.
 Если не вы его остановите, то я остановлю.
 Если не вы покараете, я покараю.
 Если правда молчит, пусть заговорит страх.
 — глаза Пэйна вспыхнули в отблесках пламени.

— Я не искал поклонения.
 Я не был богом ради славы. Я был богом, потому что никто другой не пришёл.
 — он замолкает на мгновение. В голосе появляется усталость.

— Да, я убивал.
 Да, я вырывал души.
 Я стал тем, кого я сам когда-то ненавидел.
 Но хоть кто-то стал слушать.


Нагато повернулся к Маат 
— Вы говорите, что я нарушил порядок.
 А что делать, когда порядок, это то, что убивает самых слабых? 
Когда справедливость — глуха, а правда — мертва?


Разворачиваясь к Тоту. — Пиши это в свои свитки.
 Запиши! Я — Узумаки Нагато.
 Я хотел мира. Я принёс боль.
 Я стал богом, потому что никто другой не мог.


— И если сердце моё лживо — пусть ваши весы покажут это.
 Если правда — в боли, пусть она весит больше пера. Я не прошу прощения.
 Я не жду пощады. 
Я говорю — как есть.

Он замолкает. Голос стихает, как ветер перед бурей. В зале — тишина. Весы ждут. И боги — тоже.

Маат молча подошла к весам, выдернула перо из волос и аккуратно положила его на одну из чаш. На другой чаше, словно из воздуха, появилось сердце. Оно билось — медленно, тяжело, и каждый удар эхом отдавался в ушах Нагато. Он понял, это его сердце. Ещё недавно он бы посмотрел на него с ужасом. Сейчас — не чувствовал ничего. Только тишину. И спокойствие.

Сначала чаша с сердцем опустилась, почти коснувшись пола. Но затем...

Но затем, медленно, будто с усилием, чаша начала подниматься. Тишину в зале можно было бы назвать гробовой — если бы кто-то ещё осмелился говорить. Единственным звуком оставался скрип весов, всё реже, всё тише.

Весы качались, затихали... И наконец — остановились. Идеальное равновесие.

Маат посмотрела на весы, затем на него. В её глазах не было ни гнева, ни милости. Может быть... одобрение?

— Ясно, — сказала она, и в голосе, в её взгляде промелькнула небольшая искра признания. — Прощай, смертный.

Зал опустел. Исчезли трон, весы, боги — всё, кроме Тота.

— Дозволяю двигаться.

Словно оборвалась нить — Нагато рухнул на колени, коснулся холодного камня, отдышался, сел в сэйдза.

— Что дальше?

— Ты ещё жив. По крайней мере телом. Я скрою воспоминания о суде. Они вернутся, когда ты окончательно найдешь покой.

— Почему я ничего о вас не знал? Уверен, никто о вас даже не слышал.

Клюв ибиса едва заметно изогнулся. Как будто... в ухмылке.

— "Никто"? В наших мирах нет никого, кто бы нас не знал. Но вашим миром мы не владеем. По правде говоря, у вас и богов нет. Ну... может, кроме тебя.

— Тогда почему?.. — вопрос повис в воздухе. Ярость вспыхнула — и тут же угасла. — ...Впрочем, какая разница.

— Отвечу. Мы услышали одновременный крик множества душ. Скоро ты сделаешь нечто, что прервёт тысячи жизней в одно мгновение. Детей и стариков, мужчин и женщин, воинов и крестьян. Ты уже почти готов. Мы обязаны были вмешаться.

Нагато отвёл взгляд.

— Тогда... тогда я не хочу забывать, — голос дрогнул. — Я должен помнить.

Тот долго смотрел на него.

— Ты пройдёшь свой путь до конца, — сказал он наконец. И исчез.

Зал начал темнеть. Свет растворялся по краям, как чернила в воде. Пока всё не погрузилось в тьму.

Нагато вздрогнул. Падение. Пустота. Воздух. Он очнулся — в своей комнате в Деревне Дождя.

«Надо же... посреди дня заснул». Он потянулся, поправил волосы, косо взглянул в сторону. «Пожалуй, стоит передохнуть..., перед тем как заняться восьмихвостым и девятихвостым биджу».

Эпилог

Он стоял перед ним — мальчик с глазами, полными боли, но не ярости. Мальчик, говоривший то, что сам когда-то говорил Яхико. Говоривший то, что он сам давно перестал верить.

— Я не знаю, как остановить ненависть... Но я не могу поверить, что месть — это единственный путь.

Слова упали в тишину, как капля в воду. И в эту тишину — что-то вспыхнуло. Не воспоминание, не видение… скорее — отголосок.

— Ты нарушил Маат.

— Ты разрушил правду, назвав её справедливостью.

— Ты — не бог. Ты — человек, потерявший себя в боли.

Он вдруг увидел перед собой весы. Простые. Те самые. На одной чаше — перо. На другой — сердце.

И весы стояли. Не качались. Уже в равновесии. Как будто выбор был сделан. Но не тогда — а сейчас.

Нагато посмотрел на Наруто — и не увидел в нем врага. Он увидел возможность.

— Я верю тебе, Узумаки Наруто. Я сделаю то, что должен был сделать с самого начала... Чтобы ты мог… закончить то, что я не смог.