Сердце из тьмы

Глава 1
В ту осень Кате было шесть. Мамины духи на шарфике еще пахли, но самих родителей уже закопали на дальнем кладбище под шум сухих подсолнухов. Бабка, отстраненная и злая, стояла над могилой и не плакала. Она вообще никогда не плакала. Только поджала тонкие губы и, схватив Катю за руку так, что остались синяки, потащила в свой дом на окраине.
Дом пах мышами, сухой мятой и еще чем-то тяжелым, сладковатым – ладаном, что ли? Катя быстро поняла, что именно так пахнет одиночество.
Бабка не была ужасной, но и хорошей тоже не была: кормила, но не жалела, одевала, но не баловала. Варила жидкую перловку, выдавала поношенные колготки, заворачивала в старый шарф и отправляла в школу.
«Не рыпайся», – было главным правилом дома.
В школе было хуже. Катя ходила в платье, перешитом из бабкиной юбки мышиного цвета. Портфель старый, дерматиновый, с оторванной ручкой, который она перевязывала бельевой веревкой. Волосы вечно спутанные и грязные, потому что бабка не видела смысла часто мыться и расчесываться.
– Все равно в захолустье живем, принца тут не встретишь, – Катя слышала это каждый день.
Самыми жестокими обидчиками были одноклассники и просто ребята из школы. Неудивительно, ведь дети видели и знали, что никому Катя особо и не нужна, никто за нее заступаться не будет. Значит, на ней можно срывать всю злость за плохие оценки, да и просто отыгрываться, когда хочется выпустить пар.
Катя пробовала учиться. Правда пробовала. Но когда ты не выспалась, потому что всю ночь боялась шорохов, а в животе урчит от пустой каши, в голову не лезут дроби и правила. Учителя ставили тройки из жалости, но к средней школе жалость кончилась. Началось равнодушие.
В седьмом классе девочку впервые ударили. Просто так, для смеха, скинули рюкзак в лужу. Катя молча подняла его. Тогда ее толкнули в грязь. Она лежала и смотрела, как мимо идут ноги. Никто не помог. Но тогда внутри что-то щелкнуло. Что-то липкое и гадкое разлилось внутри, сжалось и превратилось в один большой комок, попавший в самую глубь сердца.
К девятому классу гадкий утенок исчез. Его, конечно, и не было никогда на самом деле. Но бедность диктует свои правила.
У Кати отросли густые темные волосы до пояса, глаза стали огромными и зелеными, а скулы – острыми, как бритва. Тонкая, гибкая, она двигалась бесшумно, как кошка. Но красота эта была холодной.
Девушка научилась давать сдачи. Однажды, когда одноклассница Светка, заводила, попыталась снова задеть ее, назвав «колдовским отродьем», Катя не ударила. Она медленно подошла к Светке, наклонилась к самому уху и тихо, чтобы слышала только та, прошептала то, что знала про Светкин страх – про ее отца-алкоголика, который лупил мать, и про то, как Светка каждую ночь писается от этого страха до сих пор.
Да, Катя знала, что не может дать сдачи физически. Но за все годы издевательств она поняла, что очень часто слова бьют больнее кулаков. Она научилась видеть людей насквозь. Их боль, их похоть, их грязные тайны. Девушка била словами точно в цель, с наслаждением наблюдая, как улыбка сползает с лица обидчика. И это было самое приятное чувство на свете: наблюдать, как мучается тот, кто причинял страдания тебе. Ни разу в жизни Катя не испытала стыда за свои действия. Ее совесть утонула там, в луже.
В шестнадцать, когда бабка совсем слегла, девушка за ней ухаживала. Не из любви – из чувства долга, въевшегося в подкорку. Бабка, местная колдунья-ворожея, к которой тайком ходили за приворотами и «на снятие порчи», иногда что-то бормотала. Катя смотрела на её карты: старые, засаленные Таро.
Девочка думала: если она научится тому же, бабка её заметит. Похвалит? Обнимет? В ее голове созрел план.
Однажды Катя переставила карты в раскладе, который бабка делала для себя, и сказала: «К тебе придет человек в красном и попросит денег».
И действительно, пришел участковый, красный с мороза, просил «на бутылку».
Но бабка не обняла. Бабка разозлилась. Впервые за много лет она ударила внучку наотмашь по лицу, прошипев: «Не лезь, дура! Не для того я тебя так растила. Не нужно тебе заниматься магией. Никогда, запомни, никогда не используй свой дар».
Катя тогда поняла две вещи. Первое: дар у неё есть. Второе: раз из-за этого дара её бьют, он будет служить только ей. И никому больше.

8 лет спустя
Сейчас Катерина сидела в дорогом кресле в своей квартире с панорамными окнами на Пресне. За окнами сияла ночная Москва, а на столике дымился кофе. Она была прекрасна: темные волосы падали на плечи, длинные ногти покрыты черным лаком, шелковый халат цвета индиго. Никаких следов той забитой девочки. Простушки Кати больше не существовало, теперь была лишь Катерина.
Телефон тренькнул: пришло очередное сообщение от клиентки, просящей помощи в любовном вопросе.
Катерина лениво разложила карты.

– Так, милая Татьяна... – пробормотала девушка, скользя взглядом по картам. Она не всматривалась. Просто включала «режим втирания». – Максим твой – козел, конечно. Но бабло платит. Рядом с ним какая-то блондинка вертится... любит он только свой член и свою машину. Носишься ты с ним, как с писаной торбой...
Она отстучала стандартный текст про «венец безбрачия», который обычно цепляет девушек, добавила пару фраз про сильную личность Татьяны, которую надо раскрыть. Копирайтинг, чистая психология, никакой магии.
Через минуту пришел перевод – три тысячи рублей.
– Спасибо, обращайтесь, – Катя даже не улыбнулась.
Вечерняя рутина была отточена. Душ с ароматической пеной, чтобы смыть липкое чувство от общения с людьми, бокальчик совиньона, шелковые простыни. Ей не снились сны. Она научилась выключать мозг так же легко, как выключала свет в этой огромной квартире, где эхо гуляло по пустым комнатам.
Катерина легла, уткнувшись носом в подушку.
Сон пришел не сразу. Сначала была темнота, потом – запах.
Железо. Ржавчина?

Нет. Кровь. Много крови. Густой, липкий запах, от которого сводит скулы.
Девушка открыла глаза. Она стояла босиком на чем-то мокром и холодном. Это была земля. Лес. Вокруг высились черные стволы, похожие на скелеты, а между ними горели огни. Но не теплые огни домов, а факелы, которые отбрасывали пляшущие, злые тени.
Где-то кричали.
Это были не просто крики. Это были крики боли, такой дикой, что у Катерины подогнулись колени. Кричала женщина. Высоко, на одной ноте, захлебываясь.
Хотелось побежать прочь, но ноги будто приросли к земле. Тянуло туда, к свету факелов.

Катерина вышла на поляну.
Творилось что-то страшное. Люди в черных балахонах стояли кругом. В центре, на грубо сколоченном помосте, лежала молодая женщина с длинными светлыми волосами, вся залитая кровью. Над ней стоял человек в маске. В руке у него был нож.
– Ведьма! – завывала толпа. – Сжечь ведьму!
Женщина на помосте повернула голову. Ее глаза, полные слез и муки, встретились с глазами Катерины. Она смотрела прямо на неё, сквозь время и пространство. И прошептала одними губами:
– Ты... пришла...
В этот момент человек в маске взмахнул ножом.
Катерина закричала.
Но крик застрял в горле. Вместо него из ее рта вырвался лишь хрип. Она почувствовала удар в грудь. Будто ледяная игла пронзила сердце. Перед глазами все поплыло, факелы превратились в кровавые разводы, и она рухнула на колени прямо в холодную жижу.

***
Катерина села в кровати, хватая ртом воздух.
Сердце колотилось где-то в горле. Простыня была мокрая от пота. Она провела рукой по груди, там, куда пришелся удар во сне. Кожа горела.
Часы на тумбочке показывали 3:13.

Сердце билось где-то в горле, раз за разом ударяя по ребрам с такой силой, что, казалось, вот-вот разобьет их изнутри. Простыня прилипла к спине, холодная и липкая. В комнате было темно, только бледный свет фонарей из окна рисовал на полу дрожащие прямоугольники.
И тут она увидела это!
На столе, где лежала бабкина колода, что-то изменилось. Катерина не слышала ни звука, но карты… они словно дышали. Верхняя, та самая, что лежала поверх стопки, была перевернута. Девушка застыла. Она точно помнила, что колода лежала ровно. Всегда лежала ровно. Как камень на могиле.
Медленно, словно во сне, девушка протянула руку. Пальцы дрожали, когда она коснулась шершавого края карты и перевернула ее.
Башня.
Молния била в сердце каменной громады, кроша ее в прах. Две фигурки падали вниз, в бездну. Разрушение. Конец света. Аркан, не предвещающий ничего, кроме катастрофы.
Страх, глухой и животный, поднялся из глубины живота. Не тот страх, который Катерина испытывала когда-то от одноклассников. Другой. Древний. Тот, что заставлял первобытного человека бежать от тьмы, даже не зная, что в ней скрыто.

– Это просто сон, – прошептала она. Голос прозвучал чужим, севшим. – Просто карта.
Но в комнате было слишком тихо. Даже часы на тумбочке не тикали. За окном замерла Москва.
Катерина поняла, что не может больше сидеть на месте. Ноги сами понесли ее на кухню. Ей нужна была вода. Холодная, обычная вода, чтобы смыть этот привкус сна с языка. Она шла по коридору, чувствуя себя ребенком, который боится темноты, но заставляет себя идти.
Кухня встретила ее тем же безмолвием. Блестящие фасады, идеальный порядок.

Она взяла стакан, повернула кран. Вода потекла прозрачной струйкой, наполняя стекло привычным шумом.
Катерина поднесла стакан к губам и сделала глоток.
Она успела почувствовать холод на губах. А потом – вкус.
Металл. Железо. Кровь.
Густая, теплая, соленая жидкость наполнила рот. Девушка выронила стакан, и он разлетелся вдребезги, осколки брызнули в стороны, впиваясь в босые ступни. Она отшатнулась, вжимаясь спиной в холодильник, и замерла.
Кровь капала с ее губ на шелковый халат.
– Нет... – выдохнула она, и голос сорвался на хрип.
Мир вокруг дрогнул.
Небо за окном мигнуло, будто кто-то переключил проектор. Еще секунду назад там были огни ночной Москвы, а теперь – чернота. Глубокая, беззвездная чернота, в которой не отражалось ничего.
Девушка хотела закричать, но воздух вырвался из легких с тихим свистом.
И тут появилась она.
Прямо перед Катериной, в полуметре, в луже осколков и крови. Девушка с распухшими губами, ссадинами на скулах, в разорванной окровавленной рубахе. Та самая. С помоста. Ее светлые волосы спутались, слиплись от крови, но глаза… глаза были живыми. И они смотрели на Катю в упор, не мигая.
– Ты пришла, – повторила девушка, и голос ее звучал так, будто говорила не она, а кто-то древний и усталый, сидящий у нее внутри.
Катерина попыталась оттолкнуться от холодильника, но тело не слушалось. Ноги стали ватными. Она скользнула вниз, прижимаясь спиной к холодному металлу, и смотрела, как девушка медленно, неестественно плавно приближается.
– Не трогай меня! – выкрикнула Катерина, и в ее голосе прорвалась та самая злоба, которую она годами копила в себе. – Кто ты?!
Девушка остановилась. Губы ее искривились в улыбке, но в ней не было тепла. Только боль и вековая усталость.
– Не узнаешь? – прошептала она. – А ведь ты так старалась мне угодить. Так хотела, чтобы я заметила тебя.
И в этот момент Катерина увидела.
Под слоем грязи и крови, под юной кожей и светлыми волосами проступило другое лицо. Острые скулы. Тонкие губы, сложенные в вечную гримасу презрения. Глаза-льдинки, которые смотрели на маленькую девочку из-за кухонного стола, когда та подавала перловку.
– Бабка? – выдохнула Катерина, и голос ее сорвался. – Но ты… ты же…
– Мертва? – усмехнулось видение. – Да. И жива одновременно. Как и все мы. Как и ты.
Катерина сжалась, вжавшись спиной в холодильник. Осколки стекла впивались в ступни, но боль казалась чужой, не своей.
– Слушай, гадина старая, – процедила она сквозь зубы, пытаясь вернуть контроль. – Не знаю, что ты устроила, но убирайся. Я не боюсь покойников. Я тебя при жизни не боялась.
– Ошибаешься, – голос бабки стал жестче, в нем зазвучала та самая ненависть, которую Катерина помнила с детства. – Боялась. Всегда боялась. Потому что чувствовала: я – это ты лет через пятьдесят.