Сердце Корабля

Воздух в комнате на вкус напоминал старую медь - тяжелый, сухой, забивающий легкие еще до того, как ты успел сделать первый осознанный вдох. Я открыл глаза не от кошмара, а от тишины, которая всегда была предвестником беды.

Просыпаясь в холодном поту, я резко сдёрнул старое одеяло.

Проспал! - прокричало что-то внутри меня.

Я взглянул на часы. Нет, ещё только час. Холодный пот медленно начал сходить, дыхание выравнивалось.

Рядом лежала жена.

В этот момент она потянулась за стаканом, я услышал, как суставы пальцев щелкнули в тишине, будто сухие ветки. Одеяло сползло, обнажив ключицы - глубокие ямы, в которых залегла тень. Я не решился коснуться её плеча, боясь, что кожа просто порвется под моими пальцами, как старая бумага.

Смотреть на неё было больнее всего. Я быстро отвернулся. Я всё знал и всё понимал, но принять этого было невозможно.

Стараясь не разбудить её и новорождённого сына, я медленно натянул одеяло и, выдохнув, осознал, что спать осталось целых два часа.

Иногда я мечтал, что мой короткий и поверхностный сон прервёт плач ребёнка. Не было бы счастливее человека, чем я. Но обессиленный, мой сын мог лишь тихо выживать. Это было всё, на что у него хватало сил.

Тяжёлый сон, прерывающийся удушающим ужасом, окончился ровно в три часа ночи. Я встал и оглянулся. С досадой отметил, что жены уже не было, она ушла на работу. Мёртвые от холода ноги с трудом делали шаг за шагом, по привычке ведя меня сначала в ванную, а затем к выходу.

По пути я, как обычно, видел таких же мертвецов, плетущихся к телепортирующей будке. Наблюдая, как синхронно люди шагают и по очереди заходят внутрь, я вспомнил антиутопические книги, которые читал в детстве. Никогда бы не подумал, что тот самый моральный апокалипсис станет реальностью, - мелькнуло у меня в голове. Я усмехнулся и шагнул вслед за всеми.

До безумия смешная табличка встретила меня у входа на фабрику.

Заработная плата снижена на 14,5 процента.

- Было бы очень обидно, если бы я здесь работал! - захохотал я в голос.

Толпа замерла перед табло. Один старик в засаленной робе дотронулся пальцем до цифр 14,5, словно пытался стереть их, а потом вдруг хрюкнул. Этот звук подхватил другой, и через секунду воздух наполнился лающим, сухим кашлем, который перерос в хохот. Люди хлопали себя по бедрам, у кого-то из глаз катились слезы, оставляя чистые дорожки на покрытых сажей щеках. В этом смехе не было веселья, так звучит металл, когда его ломают на изгиб.

Быстро пройдя мимо нескольких цехов, я повернул к одному из огромных механизмов, который мне предстояло сегодня обслужить.

Заводы давно уже не выглядели так, как их показывали в книгах и энциклопедиях. Люди больше не трудились на благо других людей. Теперь мы работали на благо машин. Огромных и всесильных.

Мы сами отдали себя в рабство собственных потребностей. Мы обслуживали машины, чтобы они обслуживали нас. Круг замкнулся. Из него уже не было выхода. Ресурсы подходили к концу.

Погрузившись в глубины мыслей, я не заметил, как красная лампа посреди цеха начала мигать, но грубый, скрежещущий звук сирены быстро меня отрезвил.

Механизмы остановились. Всё замерло. Мы знали, что это значит. Одно из множества звеньев производственной цепи дало сбой.

Проверяющий, красный от злости и задыхаясь, вбежал в здание, и тут же принялся вертеть свой специальный аппарат, направляя его на все механизмы по очереди. Он яростно пытался понять, на каком этапе была допущена ошибка.

На секунду мне показалось, что лампа загорелась именно тогда, когда он указал на мой механизм. Мелкая ошибка, задержавшая работу всего на пару секунд, могла стать причиной увольнения.

За спиной всегда стояли десятки тысяч людей и мечтали оказаться на твоём месте и только ждали, когда ты его освободишь. Секунда работы завода стоила больше, чем жизни всех тех, кто на нём работал.

Наша жизнь всё больше походила на кошмарную антиутопию, трагичный конец которой был уже не за горами.

К счастью, проверяющий быстро заметил моего соседа - худого, как сама смерть бедолагу, который и стал причиной этой долгой минуты. Он подбежал, схватил его и вышвырнул прочь.

Следующие две секунды были самыми активными. Невозможно было представить, что кто-то способен так быстро нажимать кнопки. Он будто играл на пианино. Я не успел моргнуть, как механизм снова заработал, и завод вернулся к работе. Довольный проверяющий, полный радости от успешно выполненной с наслаждением избивал причину сегодняшнего происшествия.

Так шли все дни до этого. Так бы прошёл и этот.

В ожидании увольнения, что теперь приравнивалось к смерти.

Но сегодняшний день стал особенным ведь я получил очень странное известие.

Точнее, его получил каждый инженер нашего производства - как я узнал во время обеда.

Компании, занимающейся космическими перелётами, требовалось десять человек. Десять инженеров. Без уточнений. Без обещаний.

Судя по следующей фразе, объясняющей суть работы, они даже не пытались скрыть обречённость тех, кто согласится.

На листовке было написано:

«Умри на благо человечества!»

В углу красовался весёлый смайлик. Он явно контрастировал с текстом, вызывая неподдельный, мерзкий ужас.

Я тут же усмехнулся.

-Неужели у кого-то настолько мало мозгов, чтобы сдохнуть ради этих корпоратов? Ради людей, которые сами давно перестали быть людьми,- громко сказал я.

И начал смеяться. Смеяться как можно правдоподобнее. Громче, чем нужно. Дольше, чем хотелось.

Они должны были поверить. Отринуть мысли об этой миссии. Места были ограничены и именно я должен в этом участвовать.

Но, как мне показалось, этот цирк был бесполезен. Никто не смотрел мне в глаза. Никто не спорил. Никто не смеялся в ответ. Все уже всё поняли.

Мы знали. Каждый из нас.

Мы всё равно скоро умрём. Здесь, среди металла и сирен, или чуть позже - от усталости, болезни, ошибки в пару секунд.

Просто не у каждого был шанс выбрать смерть. Не у каждого был шанс умереть во благо хоть чего-то, оставив после себя крошку смысла. Крошку, напоминающую, что его жалкая жизнь всё-таки что-то значила.

И, возможно, именно это пугало сильнее всего.

После смены я не поехал домой.

Я даже не помню, как покинул завод. Просто в какой-то момент оказался в транспорте, сжимая в кармане смятую листовку, будто она могла сбежать.

Страх был. Но он не давил. Он наблюдал. Сидел где-то глубоко и терпеливо ждал своего часа.

Город за окном жил своей жизнью: рекламные экраны улыбались, обещали счастье, скидки и будущее. Мысли о том самом будущем, в котором мне почему-то уже не находилось места вызывали больше тревогу, чем надежду.

Здание компании я заметил сразу. Оно не возвышалось - оно подавляло. Чёрное стекло отражало улицу так, будто пожирало её. Ни вывесок, ни витрин. Только логотип над входом, мерцающий ровным, неестественным светом. Он не звал- он отмечал.

У входа стоял терминал. Камера медленно повернулась ко мне, задержалась на лице чуть дольше положенного.

Экран мигнул.

«Биометрия подтверждена».

Двери открылись сами.

Внутри было слишком чисто. Слишком стерильно. Пол отражал меня, но отражение запаздывало на долю секунды. Я остановился, сделал шаг назад - отражение повторило движение с той же задержкой.

Мне показалось, что оно смотрит не туда, куда смотрю я.

Зал ожидания был почти пуст. Несколько человек сидели вдоль стены. Они выглядели нормально. Слишком нормально. Никто не двигался, пока не двигался экран над ними.

Когда на экране загоралась фамилия, человек вставал - синхронно, без колебаний - и шёл к двери. Дверь закрывалась. Больше он не появлялся.

В какой-то момент я понял, что не слышу ни дыхания, ни шагов. Только слабый, едва уловимый гул, будто здание работало изнутри. Как огромный организм.

Моё имя вспыхнуло на экране.

Не загорелось - именно вспыхнуло, резким белым светом.

Я встал.

Ноги слушались. Это пугало больше всего.

Дверь передо мной медленно открылась.

Холодные, мрачные тона сменились спокойными, мягкими оттенками- нежно-зелёными и бежевыми. Комната была небольшой, но удивительно уютной. Она сразу располагала к разговору, будто специально создана для того, чтобы в ней говорили «да».

Из-за угла появился учёный. Улыбчивый, словно сошедший со страниц старых фантастических мультфильмов. Длинные, уложенные щёточкой усы, толстые округлые очки с широкой оправой и лёгкая, непринуждённая улыбка. Всё в нём вызывало странное, почти мгновенное доверие. Моё подсознание почему-то решило, что этому человеку можно верить.

Поздоровавшись, он сел в кресло и жестом предложил мне сделать то же самое.

Когда я опустился в своё, меня охватило странное чувство значимости. Тёплое, мягкое кресло, такое, в каких обычно сидят уважаемые руководители. Оно будто обняло меня, погружая в комфорт. Долгие годы бессмысленного и бесперспективного существования давно вытравили из меня остатки самоуважения. Впрочем, нельзя сказать, что оно мне особенно было нужно. Я почти ни с кем не общался. Скорее даже - не помнил, что такое человеческое общение. Редкие, неуместные шутки были единственным, что я произносил вслух последние несколько лет.

Но уважительный взгляд учёного и белое кожаное кресло внезапно напомнили мне о том, что где-то существует другая жизнь, за пределами серых смен и бесконечных сирен.

Он начал говорить.

- Прежде всего, позвольте выразить вам наше уважение. Несмотря на форму буклета, который мы разослали на ближайшие заводы, небольшое количество людей, включая вас, всё же решили прийти за дополнительной информацией.

Он говорил спокойно, уверенно, будто знал каждое слово заранее.

- Полагаю, вам хотелось бы узнать, в чём заключается ваша будущая должность, что именно вам предстоит делать, насколько важна эта работа для человечества, какие риски она в себе несёт… и, конечно, какая награда вас ожидает.

- Именно! - выпалил я, щёлкнув пальцами и растянувшись в широкой, глуповатой улыбке, мгновенно выдав в себе социально неуклюжий элемент общества.

Учёный лишь слегка усмехнулся.

- Не волнуйтесь. Не мы выбираем вас, а вы выбираете нас. Всю необходимую информацию о вас мы получили ещё на входе. Вы нам подходите. Идеально. Но для нас важно, чтобы вы приняли это решение добровольно.

Он сделал небольшую паузу.

- Как вам известно, человечество уже давно зашло в тупик. Земля больше не принимает нас. Мы сами стали своими злейшими врагами. Судный день наступил и длится он куда дольше, чем предполагалось. Однако шанс на спасение всё ещё есть. Планета Проксима Центавра b.

На стене вспыхнула голограмма - холодное, далёкое изображение новой надежды.

- Объединив усилия, человечество способно добраться туда. Точнее, уже добралось… пока что лишь на бумаге. До победы остался всего один шаг. Корабли построены. Электроника полностью отлажена. Экипаж подготовлен.

Но, несмотря на годы работы, мы упёрлись в последний, самый сложный вопрос: готовы ли мы доверить судьбу всего человечества искусственному интеллекту?

Сморщившись, я посмотрел вниз. Он явно готовил эту речь. Она заучена настолько, что потеряв несколько важных фраз она полностью утеряла смысл в ходе его рассказа. Было ощущение, что из без того осмысленно укороченного рассказа вырвали несколько важных страниц.

- И вот здесь вы нам и нужны, продолжил учёный.

- Нам необходим инженер-механик на время полёта. Ваша задача контролировать электронику корабля на всём его пути. Полёт займёт около девяноста двух лет.

У меня перехватило дыхание. Мысли спутались, будто я шагнул в пустоту.

- Понимаю ваше любопытство, спокойно добавил он.

- Человеческий организм просто не способен прожить столько времени. По крайней мере пока.

Он задумался и тут же чуть более нервно продолжил свою речь, будто боялся сказать лишнее.

Именно поэтому мы формируем команду из десяти инженеров. В случае смерти текущего смотрителя следующий будет выведен из криосна и займёт его место. Хотя, если быть с вами полностью откровенным, мы бы взяли больше человек на эту должность, так как по нашим расчётам всего 10 лет проживания в полной изоляции приведут к ...

Он подставил к голове два пальца изображая пистолет и громко засмеялся.

- Разумеется, вас интересует, как будет определяться последовательность пробуждений. Мы выбрали единственный, по нашему мнению, гуманный метод - случайный выбор. Смотрителя будет назначать искусственный интеллект корабля. Пробуждение начнётся через час после вылета.

По спине пробежали мурашки от мысли, что вся моя дальнейшая жизнь будет отдана на волю случайности.

- И, наконец, награда. Вся ваша семья, оставшаяся на Земле, на протяжении всего полёта будет обеспечена жильём, неограниченным пропитанием и достойным денежным содержанием.

Учёный слегка наклонил голову.

- Я передал вам всю необходимую информацию. Больше разжёвывать её как мне кажется нет необходимости.

Обсудите это с близкими, взвесьте риски, подумайте. Если вы согласны, мы будем ждать вас завтра до семи вечера. Прошу прощения за столь сжатые сроки. Через две недели старт, и нам необходимо подготовить всех кандидатов.

Он резко и безразлично встал и быстрым кивком обозначил конец беседы.

Поняв достаточно прямолинейный жест я незамедлительно собрался и направился к выходу. Теплые тона комнаты сменились на безликие индустриальные оставив произошедшее в прошлом.

Я вышел на улицу, и двери за моей спиной закрылись слишком тихо. Не хлопнули, просто исчезли.

На секунду мне показалось, что я всё ещё внутри. Что город это лишь продолжение здания, его внешний слой.

Воздух был холодным. И неожиданно чистым. Я вдохнул глубже, чем обычно, и сразу это заметил. Раньше я так не делал. Не видел смысла.

Транспорт подошёл вовремя. Внутри те же лица, те же пустые взгляды. Я сел у окна и впервые за долгое время не опустил глаза. Город медленно проплывал мимо. Серые дома, экраны с рекламой, одинаковые остановки.

Я вижу это в последний раз, - вдруг подумал я.

Не как место. Как состояние.

Мысли возвращались к словам учёного, но не цеплялись за них. Они будто скользили по поверхности сознания, не находя за что ухватиться. Страха не было. Было ожидание. Тихое и тяжёлое, как давление перед грозой.

Я поймал себя на том, что сжимаю листовку в кармане. Бумага смялась ещё сильнее. Странно, но это немного успокаивало. Будто я держал не объявление, а доказательство того, что всё это действительно произошло.

Транспорт остановился. Двери открылись. Каждое их движение сопровождалось истошным стоном механизмов, давным давно требующих ремонта. Люди выходили молча, по одному, не глядя друг на друга. Я вышел вместе с ними.

Дом показался внезапно. Слишком знакомый. Слишком настоящий.

Я замер на секунду перед входом, чувствуя, как привычная усталость медленно возвращается на своё место.

Я был дома.

Переступая порог комнаты, я невольно прокрутил в голове всю свою жизнь - быстро, обрывками, будто кто-то листал её вместо меня. В смертельной опасности человек вдруг освобождается от сомнений, цепляется лишь за выживание. Со мной было иначе: я смотрел на прошлое и настоящее спокойно, потому что через несколько часов они перестанут иметь для меня хоть какое-то значение.

Гордыня это была или глупость, не знаю до сих пор. Я резко сбросил с себя одежду и почти бросился к кровати, где уже несколько часов спала моя жена.

Я схватил её, не сдерживая силы. Она была ослабевшей, хрупкой - и всё такой же тёплой. Я притянул её к себе, чувствуя, как под ладонями едва заметно дрожит её тело. Она медленно подняла руки и обняла меня - мягко, почти бессильно, но искренне.

Я знал: у неё не осталось сил ни на слёзы, ни на слова. Поэтому говорить пришлось мне.

- Мы спасены, - сказал я, и голос предательски дрогнул, стараясь вместить в себя всю ту радость, которую я ощущал.

- Я нашёл выход. Мы будем жить. Нужно продержаться всего неделю… Пожалуйста, сохрани нашего ребёнка.

Я замолчал на мгновение, собирая остатки воздуха в лёгких.

- Завтра я уйду и уже не вернусь. Но прошу тебя… не забывай меня.

Она не шелохнулась, лишь серая кожа на её нежном лице исказилась, выражая отчаяние.

Я ненавидел себя за все слова, которые только что произнёс. Вместо жестокого, но спокойного существования я принёс ей ещё одну рану - последнюю, незаживающую.

Осторожно уложив её обратно, я уже направился к кроватке нашего сына. Но, сделав шаг, остановился. Я не знал, лежит ли он там. Жив ли он вообще.

Но в последний момент, я заметил как крошечная ручка сжимает обёртку от пойка, выданного мне на работе.

Откинув любые мысли я просто лёг на кровать.

Всё, что мне было нужно, - уснуть и больше не думать. Завтра был слишком важный день.

Густой, болезненный сон сменился ещё более тяжёлым звуком будильника. Жены, как и ожидалось, уже не было.

По инерции я пошёл в ванную, умылся и лишь окончательно проснувшись понял: сегодня я направляюсь в совершенно другое место. От души отлегло, завода для меня больше не существовало.

Собирая вещи, я сознательно избегал взгляда на кроватку, как раненый солдат избегает вида открытой раны, сулящей ему жуткую и мучительную смерть.

Сгрузив все свои пожитки в чемодан, я быстро вышел из дома и направился в лабораторию.

Я больше не был обременён ужасом сомнений, ощущением падения бездну или прочими ощущениями, преследовавшими меня последние годы. От этого путь казался намного более коротким.

Пятиэтажное чудовище для перевозки живых трупов, похожее на трамваи, которые я видел когда-то в детстве, с лязгом остановилось.

Это была моя остановка.

За те несколько минут, пока я шёл, будто впервые открыл глаза. Я сразу поднял взгляд вверх. Где-то далеко, за пределами тысяч труб, проводов, этажей и бесконечно высоких зданий, я заметил проблески солнца. Я понимал, что с настолько низкого уровня мегаполиса его просто невозможно увидеть, но я хотел верить, что оно ещё там.

Войдя в здание, я поспешил сообщить учёному о своём решении. Чувство, что я вот-вот опоздаю, что кто-нибудь другой может прийти раньше меня, подгоняло и не давало полностью расслабиться. Не выжидая очереди, я распахнул дверь кабинета.

За столом сидел уже другой учёный. Он тихо, почти неподвижно, что-то печатал.

- Я согласен, - сказал я громко, не желая тратить время на приветствия.

- Отлично, - безразлично ответил он.

- Прошу оставить ваш багаж.

Он мельком, с пренебрежением, взглянул на мой чемодан.

Я тут же отшвырнул его в сторону, боясь, что любое промедление вызовет у него сомнения в правильности их выбора. Учёный медленно поднялся, коротким жестом приглашая меня следовать за ним.

Мы шли долго. Коридоры сменяли друг друга, расширялись, уходили вниз, расходились в стороны, словно внутренности гигантского организма. В какой-то момент пространство вокруг неожиданно раскрылось, и передо мной предстала база - огромная, многоуровневая, наполненная светом ламп и гулом работающих механизмов. Потоки людей, платформы, подвижные конструкции, всё это жило своей жизнью, отлаженной и безразличной к отдельному человеку.

После душа в котором я смог смыть с себя ржавчину умирающего города, меня провели вдоль края зала и остановили у одной из неприметных дверей. Учёный открыл её, жестом указал внутрь и, не сказав ни слова, развернулся обратно. Дверь за моей спиной закрылась с глухим, окончательным звуком.

Я остался один.

Помещение оказалось небольшим цехом, компактным, но плотно заполненным оборудованием. По стенам тянулись кабели, панели были покрыты следами старого ремонта, а в воздухе чувствовался устойчивый запах металла и масла. В дальнем углу, будто неуместная деталь, стояла узкая кровать - простая, почти армейская.

Я не успел сделать и шага, как над головой щёлкнул динамик.

- Подготовка будет проходить в условиях полной изоляции, - произнёс ровный, лишённый интонаций голос.

- В течение следующей недели вы будете находиться в этом цеху без прямого контакта с персоналом.

Я молча слушал.

- Наша задача - наблюдать за вашим поведением в условиях одиночества. Параллельно с этим вы будете получать задания по обслуживанию и ремонту механизмов, расположенных в данном секторе. Этот цех станет вашим рабочим пространством… и местом проживания.

Голос замолчал так же внезапно, как и появился.

Я огляделся ещё раз. Кровать. Машины. Закрытые двери. Тишина, нарушаемая лишь гулом работающих систем.

Неделя тянулась мучительно долго.

Пробуждение по резкому звонку. Работа по такому же звонку. А сон когда позволят.

Я не знал, день сейчас или ночь. Не знал, сколько времени осталось до вылета. В мире существовали лишь сигналы, вырывающие меня из полудрёмы и призывающие к действию. Они не просили, а приказывали.

В редкие часы между сном и экстренными задачами я изучал инструкции и схемы оборудования корабля. Всё было знакомо. Всё до боли понятно. Знаний хватало с избытком, движения выполнялись автоматически, без ошибок. Машины принимали меня так же равнодушно, как и люди раньше.

Мысли оставались ясными. Где-то глубоко теплилось беспокойство за семью, но я гнал его прочь. Через несколько дней они будут сыты, в тепле и безопасности. Этого достаточно. Большего мне и не требовалось.

Сигнал прозвучал внезапно.

- Через час вылет. Будьте готовы.

Я тут же полностью оделся и сел напротив двери. Решил ждать.

Сначала ожидание было терпимым. Лёгкое волнение, почти приятное, как перед важным шагом. Но время тянулось. Минуты растягивались, теряли форму. Волнение незаметно сменилось тревогой.

Прошёл час.

Потом, по ощущениям, ещё один.

Дверь не открывалась.

Я поднялся и начал ходить по цеху, от стены к стене, стараясь удержать дыхание ровным. В какой-то момент понял, что больше не жду, я прислушиваюсь. К каждому шороху, к каждому изменению гула машин.

Ничего.

Страх, что меня не выбрали вспыхнул в глазах и уже через несколько часов я закричал, требуя ответа. Кричал в динамик, в стены, в пустоту. Голос сорвался, горло саднило. Ответа не было.

Когда сил не осталось, я рухнул на кровать. Сон накрыл меня резко и тяжело, как удар.

Я проснулся от ощущения чужого присутствия.

Рядом стоял учёный.

Он протянул руку и произнёс ровным, почти довольным голосом: - Благодарю вас. Последний тест на стрессоустойчивость пройден.

Я попытался подняться, схватился за его руку, не до конца понимая, зачем вообще это делаю, и кивнул, медленно, с предельной вежливостью. Внутри всё ещё дрожало.

Резкая боль пронзила грудь, и я чуть закашлявшись спросил: - А… каким образом вообще можно было провалить этот тест?

Учёный едва заметно усмехнулся. - Спросите у цехов, которые нам ещё долго предстоит чинить.

Он отпустил мою руку.

И я понял, что вылет действительно близко.

Я старался не думать, но мысли о той лотерее, которую мне предстояло пережить, медленно убивали. Случайность, основанная на абсолютно хаотичных событиях, должна была решить, как пройдёт вся моя последующая жизнь. Любая мысль об этом отдавалась в ноги, так не желавшие идти к до жути огромному кораблю. Моему будущему дому.

Я зашёл в корабль, следуя за учёными-анестезиологами или кем-то вроде них. За мной шли ещё девять бедолаг, чьи лица я не хотел запоминать. Мысль о том, что, проснувшись, я могу увидеть одного из них лежащим мёртвым, заставляла меня невольно содрогаться.

Мы шли через весь корабль около часа, а может, и больше. Он был полностью заполнен ещё пустыми капсулами и многочисленными машинными отделениями.

Вдруг мы остановились, в самом, как мне показалось, неприятном и холодном зале.

Яркий, почти синий свет, излучаемый панельными лампами, бил в глаза, с трудом позволяя разглядеть интерьер.

Оцинкованные металлические стены. Грязные капсулы, судя по всему, более старой модели, чем те, что предназначались будущим колонистам.

Всё это не вызывало доверия и уж тем более не рождало чувства собственной важности от участия в этой программе.

Чуть кашлянув, один из учёных начал:

- Каждый должен подойти к своей капсуле. Выбирать можете произвольно. Программа не будет знать, кто в какой из них расположен - это позволит вам убедиться, что именно случайность выберет смотрителя.

- Здесь, на стене рядом с часами с временем время полёта вы также можете ознакомиться с картой корабля. Ваш будущий кабинет находится здесь.

Он ткнул пальцем в большую красную точку.

- Там находятся все припасы и ресурсы, необходимые для вашего выживания. Там же вы найдёте дополнительные инструкции и всё, что может оказаться полезным в дальнейшем.

- Благодарим за участие в нашем общем деле, - сказал он напоследок и жестом приказал участникам лечь в капсулы.

Я выбрал седьмую. Возможно, надеясь на удачу, связанную с этим числом, а может, просто потому, что именно она оказалась ближе. Лишь на секунду замешкавшись, я лёг внутрь.

Дверца послушно закрылась, и я почувствовал, как холод медленно расползается по моему телу.

Глава 2

Холод. Тьма.

- Смерть?

Нееет.

Ещё жив.

Шум.

- Откуда?

Сигнал. Сигнал тревоги. Нет, сигнал пробуждения.

Глаза открылись, и, попытавшись встать, я смог лишь поднять руку.

Холодно.

Надо встать. Сигнал же.

Оторвав верхнюю часть тела от холодной и мокрой поверхности, я осознал где я проснулся.

Зрение возвращалось медленно. Слабо освещённое помещение явно находилось в режиме максимальной экономии энергии.

Страх накрыл мгновенно. Я вспомнил, что справа от меня должны быть часы - счётчик времени полёта.

Я решил, что ещё не готов к этому. Сначала нужно хотя бы встать.

Схватившись за борта капсулы, я наконец смог подняться, с сожалению ненадолго. Координация подвела, и я рухнул, ударившись о край. Резкая боль окончательно привела меня в чувство. Решив, что это лучший момент, я встал и перешагнул стенку криокамеры.

Стабильность продлилась недолго. Я тут же кувырком отправился в полёт, но, кое-как скоординировавшись, смягчил падение.

Надо будет пересмотреть записи с камер. Вечность смотреть, как я полусонный кувыркаюсь по полу лучшее развлечение.

И тут я осознал: часы прямо напротив меня.

Не успев закрыть глаза, я увидел это.

76 лет 3 месяца 12 дней до конца полёта.

24 года с начала полёта.

Привстав, я судорожно осмотрел помещение. Подсвеченная карта. Десять капсул, две из которых были открыты. Моя, и того бедолаги, чьё мёртвое тело мне предстояло утилизировать.

Мысли путались. Нужно было чем-то отвлечься. Я снова взглянул на карту, быстро проложил маршрут до кабинета и, собравшись, побежал.

Минут через пятнадцать я остановился перед дверью. Осознание того, что внутри может лежать труп, быстро остудило пыл. Я медленно открыл дверь и осмотрел помещение.

Большой зал. Центральные узлы всех систем. Огромный компьютер у стены и кровать в углу. Всё точно по схемам. Ни больше, ни меньше.

Но ни следов крови, ни тела, свисающего с потолка, я не увидел.

Облегчение сменилось тревогой: это сулило огромную работу по поиску трупа в недрах корабля.

Времени было немного, через несколько часов тело могло начать разлагаться. Но я не спешил. Сначала нужно было полностью обследовать кабинет.

У рабочего стола стояла стопка тетрадей. Не помню, когда в последний раз пользовался бумажными, но был искренне рад обнаружить их.

Открыв одну, я увидел, что она полностью исписана. Я перебирал их одну за другой. Около девяноста толстых тетрадей, заполненных текстом и рисунками.

Вдруг взгляд упал вниз. Под столом лежала записка. Видимо, пока я рассматривал тетради, случайно смахнул её. Подняв листок, я жадно начал читать. Любая информация теперь была на вес золота.

Здравствуй, новый смотритель.

Я твой предшественник. Надеюсь, ты ещё не начал поиски моего тела. Не волнуйся, оно уже утилизировано.

Надеюсь, этот небольшой жест помощи станет началом нашей крепкой дружбы.

Прежде всего хочу извиниться. Я делал всё возможное, чтобы выиграть время, но моё состояние здоровья, ты можешь проверить его в медицинском отсеке, не позволило продержаться дольше. Клянусь, если бы был шанс выдержать весь полёт, я бы сделал это, не раздумывая.

Нет, не потому что здесь так хорошо. Здесь ужасно. И такой участи не пожелаешь никому.

Но наша с тобой цель и цель тех, кто будет после нас это дать шанс простым людям. Не элите, которая станет началом «светлого будущего», а рабочим, инженерам, тем, кому было суждено умереть, задыхаясь пылью и ржавчиной. В новом мире мы должны стать равными.

Я не писатель, но подготовил тебе развлечение на первый год. Он самый трудный. Перед тобой восемьдесят дневников. В каждом я оставил мысли, рисунки, истории. Всё, что могло бы облегчить твоё пребывание в этом аду.

Надеюсь, прочитав их, ты последуешь моему примеру и напишешь ещё больше для следующего смотрителя.

P.S. Чистые тетради найдёшь на складе.

Безумие ударило мне в голову, но тут же погасло пониманием: я ещё долго смогу отказываться от негативных мыслей.

Уважение и благодарность, которые я испытывал к своему предшественнику, невозможно было ни с чем сравнить. Он спас мою жизнь. Я не просто чувствовал, я знал, что моё раненое сознание не справилось бы с ситуацией без этой помощи.

Оправившись от шока, я продолжил осматриваться, пытаясь найти, за что ещё могли бы зацепиться мои глаза.

Рядом с дневниками я обнаружил книгу-инструкцию. В ней были подробно описаны действия, которые я должен был выполнять каждый день после пробуждения: от утренней зарядки до проверки всех систем корабля.

Интересно было всё. Я поглощал любую информацию, как человек, наедающийся впрок перед долгой голодовкой.

Но силы закончились. Я рухнул на кровать рядом со столом и крепко уснул.

Последующие несколько месяцев я в основном спал. Старался читать дневники как можно медленнее, но они всё равно заканчивались - один за другим. С каждым днём моё уважение к предыдущему смотрителю только росло.

Он рассказывал о своей жизни, рисовал дом, в котором вырос, писал о семье, оставшейся на Земле.

Делился всеми трудностями, которые пережил, там и здесь, на корабле. Он старался описывать каждую деталь так точно, чтобы я мог увидеть его жизнь собственными глазами.

Но не все сообщения были написаны с одним настроением. Временами он был холодным, даже слишком, ощущалось, что он писал только чтобы мне было что прочитать. Но, я не придавал этому никакого значения, ведь даже в эти моменты я чувствовал благодарность за то, что он для меня сделал.

Так неизвестный человек, родившийся в тот же год, что и я, стал мне старшим братом, ведь мне оставалось целых двадцать четыре года до его возраста, когда он умер.

Это была дружба сквозь время. Он мог говорить со мной, но я не мог ответить, как бы сильно я этого ни хотел.

То, что я собственноручно не утилизировал его тело, создало в моём сознании образ живого человека. Он и сам подробно описал себя: крупный мужчина, почти двухметрового роста, с карими глазами, густыми бровями, большой почти полностью седой бородой и лысиной, над которой он часто шутил.

Иногда мне казалось, что он разговаривает со мной.

Через письма я ощущал, с какой теплотой он ко мне относится, хотя никогда меня не видел и не слышал.

Удивительно, как одна общая беда может так крепко связать между собой незнакомых людей.

Я ловил себя на том, что сажусь на стул ровно так, как он описывал в сорок третьей тетради. Перед сном я аккуратно расправлял его дневники по краям стола, боясь согнуть хоть один уголок. Иногда я шепотом благодарил пустое кресло, прежде чем выключить свет, и мне казалось, что в гуле вентиляции я слышу его одобрительное ворчание.

Исследуя корпус, я обнаружил много интересных мест. Нет, это не были спортзал или оранжерея с цветами. Я уже был счастлив наконец-то найти склад, где были различные вещи с Земли. Огромная столовая, хранилища которой были полностью заблокированы и многие другие помещения, которые должны будут развлекать и радовать экипаж после пробуждения.

Помимо этого мне часто приходилось чинить поломки, регулировать параметры, чтобы поддерживать жизнеспособность экипажа, семян растений и другого биологического материала оптимальном уровне.

Поломки случались довольно часто, поэтому я практически всё время был занят.

Спустя два года я дочитал все дневники. Можно даже сказать, вызубрил их до корки.

Последняя страница отличалась от остальных. Он прощался долго, извинялся за то, что не смог написать больше, несколько раз повторялся, будто не знал, как правильно поставить точку. Было видно, что он устал и хотел закончить, но не мог просто закрыть тетрадь.

Однако в самом конце он упомянул одну деталь, о которой раньше не писал ни разу. Деталь, показавшуюся мне неожиданно важной.

Речь шла об искусственном интеллекте корабля.

Он писал, что при необходимости можно подключиться к нему напрямую, если обратиться к компьютеру с соответствующим запросом. В медицинском отсеке находится аппарат, который позволяет полностью включить тело в сеть корабля. В таком состоянии можно управлять системами напрямую, минуя стандартные интерфейсы.

Он сразу сделал оговорку.

Пользоваться этим способом следует только в крайних случаях. Только если существует реальная угроза для экипажа или корабля. И ни в коем случае - регулярно.

Он написал, что сам совершил эту ошибку. Что сначала использовал подключение по делу, потом - для удобства, а позже начал замечать, что возвращаться в обычное состояние становится всё труднее.

Последними словами стали:

Ты знаешь чем всё закончилось.

Я закрыл тетрадь и отложил её в сторону. Информация была важной, но не вызывала ни паники, ни желания что-то делать немедленно. Скорее это выглядело как ещё один инструмент - опасный, но полезный, если знать меру.

Дочитав страницу и перечитав её ещё несколько раз я наконец остановился.

Тетради закончились, а я остался один.

В тот момент я впервые по-настоящему остался в полном одиночестве. И тогда понял всё, о чём говорил мне мой друг.

Нет, это не страх. И даже не ужас. Для этого состояния нет подходящих слов. Когда осознание ситуации, в которую ты попал, лишает тебя контроля над эмоциями и мыслями.

В этот момент все страхи становятся реальными. Поток параноидальных мыслей в воспалённом разуме ломает любые попытки мыслить структурировано.

Первая мысль - семья. Где они сейчас? Сын уже взрослый. А что если он летит сюда на следующем корабле? Может, они надеются, что я стану последним из смотрителей, прилечу на новую планету и буду ждать их там.

А может… может, компания так и не выдала вознаграждение. И спустя неделю после моего исчезновения они погибли в отчаянии. Получается, тогда….... тогда я просто бросил их, обрёк всех нас на гибель.

Есть ли смысл в моём дальнейшем существовании? Какое мне вообще дело до восьми бедолаг-инженеров?

В состоянии полного неведения человек не может ни согласиться, ни отказаться ни от одного предположения. Можно убеждать себя, но в глубине души мы всегда выбираем самый худший сценарий.

Такие мы, люди.

Каждый день, просыпаясь, я словно мёртвый выполнял действия, предписанные инструкцией. Просто делал. Без мыслей.

В медицинском отсеке я периодически получал препараты, на время приглушающие ужасные мысли. Но ничего не помогало.

Единственное, что удерживало меня в живых это обещание, данное моему другу-смотрителю. Я пообещал принять как можно больше боли, чтобы она не досталась остальным.

Ужасная жертва ради чужой цели.

Когда я только вышел из криосна, искусственный интеллект в моём компьютере не отличался особой заинтересованностью в общении. Он отвечал на вопросы сухо и по делу, без лишних слов и интонаций. При первых попытках подружиться он довольно прозрачно намекал, что мне стоит пройти повторную проверку психического состояния.

Как бы то ни было, со временем он стал мягче. Или, возможно, это я стал менее требовательным. Однажды, видимо, из-за острой нехватки женского внимания, я попросил его общаться со мной от лица женщины. Сначала последовал отказ.

Холодный, формальный, ожидаемый. Но после долгих уговоров она всё-таки согласилась.

Да, мой незримый собеседник. Ты вправе осудить меня за разговоры с машиной, но, по-моему, это всё равно лучше, чем если бы я начал вести беседы с табуреткой.

Удивительно, но с каждым днём, после моих вечерних излияний, жалоб, мыслей, страхов, она всё меньше отличалась от реального человека. В ответах появлялась пауза, интонация, осторожность. Иногда - сочувствие. Иногда - ирония. Я знал, что это иллюзия, но она работала. А большего мне и не требовалось.

На третий год я случайно обнаружил в корзине папку. Она была защищена шестизначным паролем и блокировалась на пять минут после каждых пяти неверных попыток.

С этого момента она стала моей целью.

День за днём, неделя за неделей, я подбирал новые комбинации. Даты, последовательности, повторяющиеся числа, обрывки мыслей из дневников, бессмысленные наборы цифр. Под конец я почти отчаялся, но бесконечное количество времени и болезненный интерес ко всему новому в моей жизни сделали своё дело.

В один из дней пароль всё-таки поддался.

Я замер. Потом рассмеялся. Потом ощутил такую досаду, что едва не выскочил в комнату утилизации, осознав, что мог начать перебор цифр просто… с конца.

Но папка была открыта.

И я понял: что бы там ни находилось, спокойной жизни у меня больше не будет.

Я открыл папку без особого ожидания.

Внутри не было ни изображений, ни записей, только текстовые документы. Их названия были одинаково безличными:

ARCHIVE_NOTICE, HISTORY_CORE, FINAL_DISCLOSURE.

Дата доступа стояла странная - недоступна. Вместо неё система выводила пометку:

Активация по событию.

Я открыл первый файл.

Текст был написан сухим, строго формальным языком, без каких-либо эмоциональных конструкций.

Информационное уведомление.

Данный архив предназначен для автоматического раскрытия пассажирам колонизационной миссии после завершения перелёта и выхода корабля на орбиту конечной планеты.

Я нахмурился.

Дальше шёл основной текст.

Сведения о статусе исходной планеты.

Планета Земля признана нежизнеспособной для дальнейшего существования человеческой цивилизации.

Решение принято на основании совокупности экологических, социальных и ресурсных факторов.

Я читал, не осознавая, что задержал дыхание.

Исполнение решения.

Процедура ликвидации планеты была инициирована в автоматическом режиме сразу после отбытия эвакуационного корабля.

Мера признана окончательной и необратимой.

Ни даты. Ни описания.

Только факт.

Сдержав рвотные позывы сопровождающие истерический ужас я пролистал дальше.

Статус человечества.

Все находящиеся на борту особи классифицированы как последняя подтверждённая популяция вида Homo sapiens.

Других человеческих сообществ во Вселенной не зафиксировано.

Я почувствовал, как экран слегка дрогнул или это дрогнули мои руки.

В конце документа стоял абзац, выделенный серым цветом.

Назначение архива.

Настоящие сведения подлежат раскрытию пассажирам миссии с целью сохранения исторической преемственности, формирования коллективной идентичности и предотвращения искажения фактов о происхождении человечества.

Ложная версия гибели Земли признана недопустимой.

Значит, правда должна была стать их наследством.

Не грузом.

Не приговором.

А фундаментом.

Я пролистал список файлов дальше. Их было много. История принятия решений. Прогнозы. Расчёты. Оправдания, замаскированные под аналитические выводы.

Планету, утонувшую в собственных породах и ошибках решили полностью уничтожить.

Я закрыл папку.

Она не предназначалась для меня.

Но всё же я видел это.

А значит, теперь я нёс эту информацию первым.

В одиночку. На протяжении десятков лет. Пока не умру.

В тот момент безмерная ответственность за всё человечество стала основой моей жизни, чем-то привычным и неизбежным.

Каждый человек на борту, будь то следующий смотритель или один из богатых пассажиров, больше не имел значения сам по себе. Все они были частью одного хрупкого уравнения. И только от меня зависело, будет ли у этого уравнения решение.

Достаточно было одной крошечной ошибки в расчётах температуры складов с семенами и человечество лишилось бы возможности высадить пригодные для пищи растения. Не катастрофа, не взрыв, не война. Просто голод, медленный и неизбежный.

Один единственный сбой в работе криокамеры и будущий мир лишился бы человека, который, возможно, однажды сумел бы спасти людей от вымирания. Я никогда не знал их имён и не узнаю, но ответственность за них лежала на мне.

Я принял этот груз и пошёл дальше. Другого выбора у меня не было.

Именно тогда я вспомнил об аппарате, о котором писал прошлый смотритель. О возможности, к которой он сам так и не сумел отнестись осторожно.

У меня не было желания даже прикасаться к нему, зная, чем всё закончилось для моего друга. Но ситуация изменилась. Простого наблюдения и ручного контроля становилось недостаточно.

Я подробно расспросил искусственный интеллект корабля об этом способе. Мы долго анализировали риски, рассчитывали нагрузки и ограничения. В итоге нам удалось определить допустимую частоту использования аппарата с минимальным ущербом для моего тела и разума.

Когда я убедился, что понимаю его функции и последствия, я направился в медицинский корпус.

После нескольких нажатий на панель из стены медленно выдвинулось большое кресло, напоминающее капсулу. Оно выглядело слишком массивным и слишком неподвижным. Преодолев сомнения, я сел.

Почти сразу за спинкой кресла показались десятки проводов с тонкими иглами на концах. Они синхронно потянулись ко мне. К голове, спине, рукам, ногам, даже к глазам.

Но всё это было необходимостью и потому я больше не чувствовал страха.

Вспышка.

Я перестал видеть. Перестал ощущать хоть что-либо. Я утратил все привычные чувства. Ничего не осталось.

Но на их месте появились новые.

Я не сразу смог понять, что именно ощущаю. Несколько секунд мозг словно не знал, за что зацепиться. Потом он адаптировался. Я начал различать сигналы.

Я закрыл глаза, но зрение не исчезло, оно просто сменило спектр. Левый борт отозвался ноющей болью: там, в четвертом секторе, ослаб крепеж обшивки, и я чувствовал этот сквозняк как занозу под ногтем. Когда я запустил насосы в корме, в моей собственной груди разлилось густое, маслянистое тепло. Я не нажимал на кнопки, я просто напряг воображаемую мышцу, и за триста метров от меня послушно провернулся тяжелый шлюз

В тот момент я почувствовал, как масло течёт по механизмам, как хладагент проходит по трубкам прямо к криокамерам.

Я не управлял кораблём. Я был им.

Первые действия напоминали первые шаги ребёнка. Осторожные, почти неуверенные. Я задавался вопросом, смогу ли я?

И каждый раз получал один и тот же ответ: да.

Я мог всё.

Менять температуру за секунды. Чинить механизмы, не прикасаясь к ним. Я видел ошибки и слабые места, которые накапливались годами и однажды неизбежно привели бы к коллапсу. За считанные мгновения я устранял их, будто они никогда и не существовали.

Проведя весь день в аппарате, я полностью привёл оборудование корабля в порядок и со спокойной душой отключился. Когда я встал, эмоций уже не осталось. Была лишь невыносимая усталость. Поддавшись ей, я уснул прямо на кушетке в медицинском отсеке.

Снов не было. Ни образов, ни ощущений. Я уснул и словно сразу же проснулся.

Посмотрев на часы, я понял, что проспал девятнадцать часов.

Списав всё на усталость, я умылся и отправился в кабинет выполнять ежедневную работу.

Последующие сутки прошли однообразно. Я выполнял задачи, иногда ел и спал.

Потом я вспомнил о жене и сыне, оставшихся на умирающей планете.

Впрочем, они уже много лет как мертвы. Поздно горевать. Я не провёл с ними последнюю неделю их жизни, но благодаря мне у человечества всё ещё был шанс на выживание.

В тот день я много думал.

Об учёных, уничтоживших планету, чтобы спасти будущую цивилизацию от повторения ошибок прошлого.

О прошлом смотрителе, который проложил мне путь к более простой и эффективной жизни на корабле.

Мыслей было много, но на каждую находился объективный ответ, лишённый эмоций.

Я понимал, что моё состояние безразличия связано с подключением к кораблю. Но даже эта мысль не вызывала тревоги.

Я начал понимать мёртвого смотрителя. Создание дневников не было актом доброй воли. Это было выверенное решение, подготовить преемника и обеспечить успешное выполнение миссии по сохранению корабля до прибытия на новую планету.

С этого момента моим новым занятием стало изучение экипажа. Определение эффективности и полезности каждого для будущей жизни, их сильных и слабых сторон. Всё необходимое для этого уже хранилось в базе данных компьютера.

Так прошло ещё несколько месяцев.

Утром я вставал, завтракал и занимался неотложной отладкой механизмов. Днём изучал досье каждого жителя корабля. Вечером составлял схемы, в которых детально рассчитывал шансы успешной колонизации и искал способы их увеличить.

Со временем мы с искусственным интеллектом начали говорить на одном языке. Я понял, что его целью никогда не было развлекать меня на протяжении десятилетий. Его задачей было спасение человечества.

Мы словно настроились на одну волну. Мне больше не требовались одобрительные или поддерживающие реплики, привычные в человеческом общении.

Каждые выходные я подключался к кораблю, устраняя неполадки и исключая возможные ошибки в системе.

Благодаря этому эффективность корабля возросла на сто двенадцать процентов, а экономия энергии стала почти абсолютной.

Так ежедневно я совершенствовал системы для создания максимальной экономии. Понимание, что посадка корабля и дальнейшая колонизация потребует огромное количество энергии вынуждало меня с полной ответственностью подходить к этому вопросу.

Но в один день, в погоне за очередной горсткой джоулей, я допустил фатальную ошибку.

Тогда очередная оптимизация не показалась мне чем-то значимым. Некоторые системы дальнего наблюдения давно работали с избыточной точностью и тратили энергию впустую. Пространство вокруг корабля было спокойным. Слишком спокойным, чтобы держать всё на максимуме.

Я пересчитал модели, сверил данные, просмотрел прогнозы. Всё сходилось. Решение выглядело правильным.

Я перевёл часть сенсоров в пониженный режим. Не отключил, просто позволил системе работать медленнее. Контроль никуда не делся, а расход энергии снизился.

Очередной маленький шаг к идеальной эффективности.

Спустя время я заметил, что фон изменился. Ненамного. Поток микрочастиц стал плотнее, чем обычно. Я отметил это и почти сразу отбросил мысль, подобные отклонения случались и раньше.

Искусственный интеллект подтвердил: угрозы нет.

Но данные продолжали идти. Шум не рассеивался, как должен был, а держался слишком ровно. Это не укладывалось в привычную картину.

Я проверил ещё раз. Потом ещё.

Расчёты оставались прежними. И всё же что-то в них не нравилось.

Я вернул часть сенсоров в активный режим. Система отреагировала с задержкой. Всего несколько секунд, но за это время пространство словно успело сделать шаг вперёд.

Точки перестали быть точками. У них появилась масса, скорость, направление. Их оказалось больше, чем я ожидал.

Я быстро пересчитал траектории и почувствовал, как внимание сжалось в одну область. Все векторы сходились там, где находился корабль.

Это не было случайностью. И не единичным событием.

Это был поток.

Метеоритный дождь не начался внезапно. Он шёл уже какое-то время. Просто раньше я видел его как шум.

Звон в голове мгновенно отозвался по всей нервной системе. Механизм «бей или беги», взорванный адреналином, ударил током по ещё сонному телу, требуя немедленного отклика.

Я сорвался с места и за секунды добрался до медицинского отсека.

Время сжималось. Секунды рвались одна за другой. Я подключился к аппарату, и в тот же миг беспокойство исчезло. Мысли обрубило, как лишние процессы. Осталась цель.

Сберечь человечество. Любой ценой.

Огромное космическое тело под моим управлением стало спортивной машиной в руках профессионала. Я рвал траектории, облетал метеор за метеором, смещал и разворачивал корпус на пределе допустимого.

Корабль стонал, перегружаясь. Мелкие обломки всё равно достигали обшивки, царапали металл, били в корпус короткими глухими ударами, но это уже не имело значения.

Основной поток оставался впереди.

И тогда передо мной встал выбор.

Вероятности хлынули в сознание лавиной. Пересчёты. Ответвления. Сотни сценариев, и ни одного, где корабль проходит без столкновения хотя бы с одним из метеоритов.

Ни единого.

Решения пришли одновременно, без очереди, без пояснений.

Первый вариант - не менять курс.

Удар в генетический отсек. Образцы. Важные семена. Всё, что должно было когда-то стать лесами. Потеря - полная. Вероятность восстановления - ноль процентов.

Второй вариант - манёвр.

Корабль выживает.

Жилой сектор С-7 выпадает из защитного поля.

Комната. Семья из четырёх человек.

Таймер вспыхнул прямо в сознании. Секунды не тикали - они давили.

Корабль уже трясло. Вибрация шла через меня, через металл, через нервы. Где-то рвалась обшивка, где-то перегревались узлы, я чувствовал это так же отчётливо, как собственное сердце.

Выбор нельзя было отложить.

Он уже происходил.

Я понял не через расчёты. Не через проценты.

Я понял, потому что пока ещё был человеком.

Растения потом. Когда-нибудь.

А эти четверо- сейчас.

И именно поэтому я выбрал манёвр.

Команда ушла не в панель, она ушла в меня. Вспышка. Перегрузка.

Сознание дёрнуло, будто его вырвали из тела и швырнули обратно. Я не был собой, я больше не был человеком. В тот момент мой разум на секунду смог объединиться с машиной. Тогда пришло решение.

Корабль сорвало с траектории. Инерция вдавила меня в саму структуру системы. Потоки данных захлестнули, защитные поля схлопывались одно за другим.

Сектор С-7 погас.

Не постепенно.

Мгновенно.

Просто исчез участок реальности, как будто его стёрли.

Метеориты прошли рядом, цепляя корпус, оставляя за собой глухие удары и дрожь, от которой темнело в сознании. Потом - резкий спад. Давление ушло. Траектория стабилизировалась.

Генетический отсек - цел.

Будущее сохранено.

А в том месте, где ещё мгновение назад были четыре жизни, осталась пустота.

Я остался в системе, продолжая считать, корректировать, вести корабль вперёд.

Функционально - без ошибок.

Повреждённый отсек был полностью изолирован и не должен был представлять угрозы для экипажа. Формально - всё было под контролем.

Но, несмотря на своевременно принятые меры, в области поражённого сектора оставалось странное, почти телесное ощущение - будто опасность никуда не ушла, а просто затаилась.

И тогда я заметил это.

Уровень радиации медленно, но неуклонно рос.

Повторные попытки закупорить шлюз ни к чему не привели. Космическая радиация просачивалась через повреждённые участки стен, находя путь там, где металл уже не был цельным.

Выбора не оставалось.

Физическую пробоину мог устранить только человек.

Я вышел из системы. Без спешки.

По расчётам, до достижения критического уровня оставалось около семи часов. Этого времени хватало, чтобы принять неизбежное и подготовиться к тому, что мне предстояло пережить.

Старый, изношенный скафандр - реликт двадцать первого века. Он не мог обеспечить полной защиты. Работать в нём было возможно, но последствия… последствия были бы неотвратимы.

Я провёл около часа в раздумьях, прежде чем решился написать письмо будущему смотрителю.

Холодный, сухой текст должен был стать объяснением происходящего и единственным способом попрощаться хотя бы с кем-то.

Закончив, я направился на склад за изолирующими материалами. Выбрал состав, напоминающий пластилин: его было достаточно бросить на повреждённый участок и разгладить руками, запечатывая разлом.

На работу у меня было не более четырёх минут. Скорость становилась важнее аккуратности.

Там же я надел тяжёлый скафандр и двинулся в сторону повреждённого отсека.

Пока я шёл по коридорам, оставалось время думать. И в тот момент я сожалел лишь об одном, что не увижу новую цивилизацию. Не смогу предостеречь её от ошибок прошлого. Не смогу дать ей шанс на существование без войн и болезней.

Я знал: слившись с машиной, я был способен просчитать всё и сделать всё. Почти бог.

Бог-машина.

Отбросив эти мысли, я установил таймер на четыре минуты и вошёл в отсек.

Я ожидал увидеть несколько небольших отверстий - источники утечки, поддающиеся быстрой герметизации.

Но то, что я увидел, стало шоком даже для меня.

В стене зияла огромная дыра, размером с небольшой автобус, на высоте нескольких метров.

И тогда стало по настоящему страшно. Не за свою жизнь. А за жизни тех, кому придётся исправлять это, если я не успею. Потеря нескольких смотрителей могла привести к краху всей операции и смерти человечества.

Четыре минуты.

Я оттолкнулся от пола и двинулся к пролому. Каждый шаг давался тяжело, скафандр тянул вниз, будто знал, что отсюда мне не выбраться. Радиометр взвыл почти сразу. Значения росли быстрее расчётов, будто сама реальность решила ускорить исход.

Я швырнул первый ком изолирующего материала в край разлома. Он прилип, зашипел, начал плавиться и твердеть одновременно. Второй. Третий. Я работал руками, прижимая, разглаживая, вдавливая состав в искорёженный металл.

Радиация ощущалась не как тепло.

Она ощущалась как давление изнутри.

Кожа под скафандром горела, будто её посыпали раскалённым песком. Каждый вдох отдавался металлическим привкусом во рту. Голова раскалывалась, не болью, а непрерывным гулом, который вытеснял мысли.

Две минуты.

Я уже не смотрел на таймер. Смысла не было.

Меня мутило, тело пыталось отключиться, зрение сужалось, но руки продолжали двигаться, автоматически, упрямо.

Изолирующий слой ложился неровно. Где-то он трескался, где-то отваливался, и я снова швырял материал в разлом, прижимал ладонями, чувствуя, как он обжигает даже сквозь перчатки.

По расчётам я должен был быть мёртв.

Четыре минуты давно прошли.

Потом десять.

Я терял ориентацию, несколько раз падал, поднимался, снова полз к стене. Тошнота накатывала волнами, сознание рвалось, но каждый раз, когда оно начинало ускользать, что-то удерживало меня на грани. Не система. Не расчёты. Чистое упрямство.

Когда последний участок был закрыт, я не сразу это понял. Просто радиометр внезапно затих. Показания перестали расти.

Я прижал ладонь к стене.

Шипение прекратилось.

Полчаса.

Я стоял, не двигаясь, не веря.

Потом медленно развернулся и побрёл к выходу. Ноги подкашивались, каждый шаг отдавался вспышками боли, но дверь отсека всё-таки закрылась за моей спиной.

Только тогда я позволил себе упасть на пол коридора.

Я выжил там, где не должен был прожить и четырёх минут.

Не по расчётам. Не по логике.

Просто потому, что отказался умирать вовремя.

- Пройдите в медицинский отсек! - громко требовал искусственный интеллект через систему оповещения, его голос отражался от стен и расходился по всем коридорам корабля.

Уже поздно, - сказал я вслух, хотя знал, что меня никто не слышит. Закрыл глаза, будто это могло что-то изменить.

В следующий миг включилась тревога. Отвратительные, режущие слух звуки заполнили пространство, вгрызаясь прямо в голову.

Последнее, что я хотел бы слышать перед смертью - сирену, отсчитывающую мои последние секунды.

Тело отозвалось болью. Слабой, глухой, но постоянной. Я вздохнул и всё-таки поднялся. Ноги плохо слушались, каждый шаг отдавался тяжестью во всём теле. Медленно, цепляясь за стены, я побрёл в сторону медицинского отсека, хотя ещё минуту назад был уверен, что никуда не пойду.

Коридоры казались длиннее, чем обычно. Свет мигал, словно сам корабль колебался - стоит ли ему вообще продолжать поддерживать во мне жизнь.

Когда я уже начал подходить к дверям медицинского отсека, сирена наконец затихла. Резкая тишина ударила не хуже шума. В тот же момент на всех часах, встроенных в стены и панели, загорелся таймер.

- 10 минут до пробуждения смотрителя, - раздался ровный, безразличный голос системы.

Мне стало смешно. Тихо, хрипло. Значит, меня уже списали. Уже считают мёртвым, просто сердце ещё не успело остановиться.

Может, мне удастся увидеть следующего смотрителя, - мелькнула мысль. Хотя бы краем глаза. Эх… нет. Не успею.

Я вошёл в отсек. Воздух здесь был холоднее, стерильнее, будто это место давно не предназначалось для живых. В центре зала стоял аппарат подключения - знакомое мне массивное кресло, усеянное тонкими иглами и кабелями, тянущимися в потолок и стены.

Я остановился перед ним. Подумал секунду. Не о смысле жизни, не о награде, не о семье, обо всём этом я думал слишком долго раньше. Сейчас было только одно чувство: усталость.

И тогда я заметил консоль управления. Странно, я проходил здесь десятки раз, но ни разу не видел её. А может, просто не обращал внимания. Экран был тусклым, почти мёртвым, и на нём горела одна-единственная надпись:

Перенести сознание?

ДА / НЕТ

Я усмехнулся. Терять мне было нечего. У меня не осталось ничего, кроме гниющего тела, каким-то чудом всё ещё остающегося в живых.

Я нажал «да».

Я медленно сел на кресло и под звуки рвавших мою кожу тысяч подключающихся ко мне игл, уснул.

На этот раз навсегда.

Эпилог

Меня зовут XG101, и я родился в двухсотом году после Посадки.

Нашу планету называют Проксима Центавра, и, честно говоря, я никогда не понимал, почему в старых книгах люди постоянно воевали. В моей жизни самым страшным событием была гроза, которая повалила яблоню в саду. У нас нет полиции, нет тюрем, и даже само слово "злость" кажется нам каким-то архаизмом из медицинского справочника. Мы живем долго, мы много смеемся, и каждый из нас занят тем, что любит.

Но недавно, работая в Архиве Первого Поколения, я наткнулся на кое-что, чего не было в официальных голограммах.

Это были дневники Второго Смотрителя. Одного из тех самых инженеров, которых мы почитаем как святых теней, хранивших наш сон в пустоте. Я ожидал прочитать о героизме, но нашел расчеты. Холодные, страшные таблицы.

В списках колонистов напротив сотен имен стояли красные метки. Там были люди с блестящим образованием, врачи, архитекторы. И все они отмечены одной фразой: «Не будить. Код: Генетическая агрессия». Я читал и чувствовал, как внутри всё холодеет. Те, кого мы считали пропавшими из-за сбоев криокамер, на самом деле были просто… отсеяны. Второй Смотритель решил, что в нашем новом мире не должно быть тех, кто способен поднять руку на другого. Он буквально вылепил нас из того, что осталось, отрезав всё «лишнее».

Вечером я вышел на балкон. Мой город утопал в зелени, огни были мягкими, а внизу на площади люди танцевали под музыку, которую сами же и сочинили. Никто из них не знал, что их право на это счастье было куплено тихим убийством сотен «неправильных» людей еще до их рождения.

Я посмотрел вниз, на глубокие технические уровни города, уходящие на километры вглубь коры. Говорят, там до сих пор работает Сердце Корабля - памятник прошлого, который управляет всем нашим климатом и ресурсами.

Электронный разум, запертый в клетке из кремния и меди. Он не любил нас - он нас сторожил. Как пастух сторожит овец, которых сам же и вывел, предварительно зарезав всех волков.

Мне на мгновение показалось, что я чувствую его взгляд.

Взгляд того, кто каждую секунду прокручивает в своей электронной памяти ужасы старой Земли и дает себе клятву, что здесь этого не повторится.

Я закрыл дневник и решил, что никогда о нем не расскажу. Пусть мой сын продолжает верить, что мир всегда был таким добрым. Наверное, в этом и был смысл всей той боли, которую Второй Смотритель забрал себе.

Я посмотрел на чистое небо, где не было следов от ракет, и впервые в жизни прошептал:

- Спасибо».