Сердце Кремля

Подземелья Кремля шепчут тайны тысячелетий.

Данила ведёт группу по лабиринтам, которые когда-то знал так же хорошо, как собственное имя — когда служил морозником, охраняя эти коридоры от любопытных глаз. Его шинель из льда светится в темноте холодным голубым светом, отражаясь в стенах, покрытых инеем толщиной в палец. Каждый вдох оставляет паутинку кристаллов в воздухе.

Елена идёт за ним, сжимая в руках перстень. Его ледяная поверхность пульсирует в такт её сердцебиению — живой, чуткий артефакт, чувствующий её страх и решимость одновременно. Домовой притулился у неё в рюкзаке, его тепло — единственное живое в этом ледяном лабиринте — греет спину.

Айгуль замыкает цепь. Её руки дрожат. На плече — ожог от боя в надземной части дворца, когда они пробивались к подземельям. Кровь подсохла, но боль остаётся острой, как колючая проволока.

Коридоры покрыты инеем — не простым снегом, а ледяной памятью. На стенах фрески, нарисованные когда-то светлой краской, теперь выглядят как привидения. Лица павших Хранительниц смотрят из льда. Анна с полусогнутым лбом и печальными глазами. Мария, которая никогда не вернулась из Сибири, её лицо размыто, как недорисованное. И другие — имён никто не помнит, но их боль сохранилась в кристаллах.

Между фресками — карта России до Замерзания. Цветная, живая, с рисунками городов, кремлей, монастырей. Голубые линии рек, как вены, текут через всю землю. На этой карте Москва — всего лишь одна точка. На современной карте, вырезанной в лёд рядом, Москва занимает треть страны.

Айгуль касается стены пальцами. Холод обжигает, но она не отдёргивает руку.

— Сколько людей умерло здесь? — её голос эхом отскакивает от льда.

Данила не оборачивается, но его спина напрягается.

Домовой ползёт из рюкзака, материализуется в полусумраке. Его угольно-чёрное тело абсорбирует свет, только глаза горят тепло:

— Тысячи, — шепчет он. — Это не Кремль. Это кладбище памяти. Здесь хоронили тех, кто сомневался. Тех, кто шептался против Скипетра. Тех, кто просил милосердия.

Айгуль кивает. Это не новость — в каждой империи есть своя «тихая комната». Но услышать это здесь, в полусветлом морозном туннеле, где холод пробирает до костей... это по-другому ударяет.

Они идут дальше.

На одном из расширений коридора — ледяные статуи. Не фрески — живые люди, застывшие в позах мольбы. Мать с распростёртыми руками над ребёнком. Два влюблённых, обнявшихся в последний момент. Старик, держащий письмо.

— Не смотри, — говорит Данила, но это уже поздно.

Елена видит. Видит лица. Видит то, что было в их глазах в момент замерзания. Страх, удивление, боль. Эти эмоции буквально записаны во льду, как на голографической плёнке.

Перстень на её пальце горячеет. Она чувствует, как он реагирует на её эмоции — расчёт ещё не совершён, а он уже знает, что она чувствует.

Подземелье становится уже. Коридор сужается. На потолке — трещины, и через них просачивается свет. Голубой, неестественный свет замёрзшей луны.

— Звуки, — говорит Данила. — Не говорить. Не дышать громко.

Но когда они замолкают, слышат это сами. Звон боевого оружия. Щелчок ледяных кристаллов, которые формируют пути для стражников. Голоса, эхом отскакивающие от стен.

Погоня.

Данила ускоряет шаг. Не бегут — не смеют привлекать внимание — но движение становится быстрее, острее. Елена чувствует, как учащается её дыхание. Айгуль хватает её за рукав.

Коридор поворачивает. И вдруг позади них — огни. Ледяные факелы, горящие холодным пламенем. В их свете видны фигуры. Морозники. Королевская гвардия. Шинели из кристаллизованного льда, мечи, сияющие холодной синевой.

Впереди группы — командир. Высокий, широкоплечий, с лицом, исписанным шрамами, как история войны, написанная на коже.

Валерий.

Данила узнаёт его в ту же секунду, когда командир узнаёт Данилу. Их глаза встречаются. Понимание, предательство, боль — всё это мелькает в одно мгновение.

Флешбэк: Двадцать лет назад. Снежная площадь под Кремлём. Молодой Данила и молодой Валерий, оба в морозниковых мундирах, оба с только что сформированными мечами из льда. Валерий смеётся, как настоящий боец смеётся перед схваткой — не от страха, а от возбуждения жизни. «Ты слишком мягкий, Данила, — говорит он, нанося серию тренировочных ударов. — Лёд — это не защита. Это оружие. Главное — верить, что ты неуязвим». Данила тогда верил. Оба верили. Верили, что служат порядку. Что Скипетр — это спасение. Что Ксения понимает, что делает.

— Данила! Ты предал присягу!

Голос Валерия эхом расширяется по подземелью, делая пространство враждебным, чужеродным.

Его солдаты останавливаются. Мечи выходят из ножен, но не быстро. Есть надежда на слово, а не на клинок.

Данила поворачивается. Его рука закипает льдом — старый боевой рефлекс. Меч из кристаллизованной воды прорастает из кулака, холодный и смертельный.

Но Валерий тоже видел это сотни раз. Они тренировались вместе. Стояли в одной шеренге.

— Данила! Остановись!

Данила делает два шага вперёд. Так близко, что в его глазах можно увидеть отражение замёрзшей боли.

Данила атакует первым — боковой взмах справа налево, движение, которое преподают на первой неделе обучения, но от которого он не отвыкал, потому что простое часто работает лучше всего. Его меч светит холодной синевой, оставляя за собой след морозного воздуха.

Валерий парирует встречным движением — не просто останавливает удар, но направляет энергию мимо себя, в пустоту. Это требует точности и расчёта. Это требует класса.

Они оба класса.

Данила тут же переходит в атаку — прямой укол в центр груди, предназначенный для сердца. Это смертельный ход. Но Валерий уже движется, скручивается влево, позволяя лезвию пройти мимо, так близко, что острый холод касается кожи, но не режет.

— Я не хочу это делать! — кричит Валерий.

Но его правая рука уже формирует ответный удар.

Валерий наносит диагональный взмах сверху вниз, тот классический удар, что учат как завершающий ход, когда враг открыт. Это удар, полный веса и намерения.

Данила не парирует. Вместо этого он отступает на полшага, позволяя мечу Валерия пройти перед его грудью. Лёд щелкает, когда острие проходит сквозь воздух, оставляя за собой белый след в полусумраке.

Используя момент, Данила движется внутрь, переходя в ближний бой. Это нарушает баланс Валерия. Его огромный размер становится недостатком, когда враг так близко.

Данила наносит удар коленом вверх — не в живот, а в область бёдер, в большую мышцу.

Валерий кричит. Ног становится меньше, баланс нарушается.

Но Валерий не сдаётся. Он хватает Данилу за шинель, пытаясь удержать его на месте, используя свой вес как якорь. Льдистая ткань в его руке светится, как живое существо.

Данила разворачивается, позволяя шинели соскользнуть, оставив её в руках Валерия. Движение боков, ротация, классическое избегание захвата.

Теперь Валерий без баланса. Без захвата. Без его обычного оружия — уверенности, что его вес неуязвим.

Данила наносит боковой удар мечом — не по груди, не по голове, а по рукам. По запястью.

Меч Валерия падает. Кровь, горячая и красная, контрастирует с льдом.

Валерий держится за рану, но он не падает. Морозники не падают. Это против их природы.

Данила не опускает меч. Просто держит его перед грудью, ждя.

— Уходи, — говорит Данила, дыхание его неровное, но голос ледяной, как всегда. — Скажи Ксении: я вернусь. Но не врагом. Нам нужна земля, которая будет жить. Не замёрзнутая в вечности.

Валерий, держась за рану, смотрит на Данилу. Понимание медленно проступает в его глазах. Не принятие — понимание.

В его взгляде есть вопрос: «Это правда? Ты это действительно веришь?»

Данила кивает, хотя вопрос не озвучен.

Валерий поворачивается:

— Отступление, — командует он своим людям. — Назад! Сообщить командованию о причине неудачи!

Его люди медлят, но подчиняются офицеру. Они уходят, оставляя позади только холод и запах свежей крови на льду.

Данила не двигается, пока звук их шагов не растворится в глубине лабиринта. Его рука всё ещё дрожит, когда он отпускает меч. Лёд капает на землю каплями, пока кристаллы растворяются, как слёзы, которые он никогда не позволял себе пролить.

Другой флешбэк: Валерий, улыбаясь, подаёт ему кружку горячего чая после долгой тренировки. «Мы — два разных стекла в одном окне, Данила, — говорит он. — Один холоднее, один теплее, но мы смотрим на один и тот же мир». Тогда Данила хотел верить, что это правда. Тогда он ещё верил.

Елена видит это. Видит то, как плечи Данилы падают, как маска холода, которую он носит, трескается на миг. Она подходит, кладёт руку ему на спину. Её тепло — слабое, но настоящее.

Данила не говорит спасибо. Он просто кивает. И они идут дальше.

Коридор расширяется. Стены становятся ниже. И вдруг — звук воды.

Свежий, живой, текущий. Это не ледяной хруст. Это настоящая вода, неподчинённая морозу, текущая в своём собственном ритме.

— Неглинная, — шепчет Данила. — Подземная река. Она течёт под Кремлём с времён древних. Её никогда не могли полностью заморозить.

Они выходят к берегу подземного озера. Вода чёрная, глубокая, её поверхность рябит в холодном свете подземных факелов. На противоположной стороне — туннель, уходящий вверх. Свет там. Настоящий, не голубой, а жёлтый.

Рассвет.

— Прыгаем, — говорит Данила. — Вода холодна, но переживём. На другой стороне выход на поверхность.

Айгуль колеблется. Елена видит страх в её глазах. Вода — всегда опасна для человека с магией огня. Теплота и холод, встречаясь в теле, могут разорвать магический баланс.

— Я с тобой, — говорит Елена, беря её за руку.

Они прыгают.

Вода ледяная. Больнее, чем ожидалось. Это не просто холод — это электрический удар по нервам.

Елена падает. Падает в чёрное, в неизвестное. И в этом падении — весь её мир разваливается.

«Я убегаю, — думает она, пока вода затягивает её вниз, пока перстень на её пальце вспыхивает холодной синевой. — Я убегаю от трона, от короны, от матери, которую я никогда не знала, и от отца, который бежал от меня прежде, чем я родилась. Я убегаю от Скипетра, который, кажется, знает больше о мне, чем я знаю о себе».

Но ей не страшно. Странно, но ей не страшно.

Её пугает вода? Да. Её пугает неизвестное впереди? Да. Но больше всего её пугает то, что она может потерпеть неудачу. Что Ксения может быть права. Что Скипетр действительно держит баланс, и если она его сломает, миллионы людей умрут не от льда, а от хаоса.

«Но если я ничего не сделаю, — думает она, гребя к противоположному берегу, — они умрут и от льда, и от хаоса одновременно. Они умрут ото всего».

Домовой прижимается к её груди, его тепло борется с холодом воды. Елена чувствует его страх. Домовые — создания огня и дома. Они боятся воды, боятся потери дома. Но он держит её. Даже испугавшись, он держит её.

«Может быть, — думает Елена, — я не одна. Может быть, я никогда не была одна».

«Может быть, это не о том, чтобы спасти Россию. Может быть, это о том, чтобы суметь жить с собой после того, что я сделаю. Независимо от результата».

Она гребёт быстрее. Айгуль уже на берегу, кашляя и трясясь. Данила помогает ей встать. И Елена видит в их глазах не страх, а надежду.

Надежду на то, что всё это имеет смысл.

Они выползают из воды на берег. Их одежда дымится в холодном воздухе подземелья.

Перед ними — лестница вверх. Крутая, узкая, уходящая в темноту. Тысячи ступеней. Может быть, больше.

Домовой материализуется полностью, отпуская Елену. Его угольные глаза смотрят вверх, на лестницу.

Но он не движется. Он стоит и смотрит назад. На стену, откуда они вышли. На ледяные коридоры Кремля.

Елена видит это. Видит то, как его маленькое тело напряжено, как будто он тянется к чему-то, но не может этого достичь.

— Домовой? — спрашивает она.

Старик (потому что домовой старше, чем он выглядит) закрывает глаза. Его голос, когда он говорит, звучит как треск умирающего огня:

— Я был здесь, когда Кремль был деревянным дворцом. Я видел, как его строили, видел первый огонь в первом очаге. Я жил в стенах, слушал смех детей, слёзы женщин, молитвы мужчин.

Он протягивает руку к стене. Его ладонь касается льда.

— Я был домовым Кремля триста лет. Мне было здесь хорошо. Безопасно.

Его голос срывается на полуслове.

— А теперь я ухожу. Дом больше не дом. Дом — это не камень и не лёд. Дом — это место, где ты можешь быть свободен. А Кремль давно перестал быть свободен.

Он закрывает глаза и шепчет что-то. Древние слова. Не русские, но древнее русского. Язык духов, язык земли.

«Спасибо, дом мой. Спасибо за триста лет тепла. Спасибо за тысячи ночей, когда я слышал, как люди шепчут свои мечты в темноте. Спасибо за то, что ты был со мной. И прости, что я не смог защитить тебя. Прости, что я ухожу».

Стена светится на миг — голубым, ледяным светом. Как прощание.

Домовой опускает руку.

— Давайте, — говорит он. — Больше нечего ловить здесь.

Они начинают подниматься по лестнице.

Они спускаются со стены по старому крепостному ходу, пробиваясь сквозь заросли льда и забытые комнаты. За ними гремит рёв Ксении — не голос, а звук самого Скипетра, кричащего о предательстве.

Когда они достигают берега, лодка уже отчаливает. Мужчина (позже окажется старым другом Аркадия) помогает им взойти на борт.

Лодка рассекает ледяную Москву-реку. На западе небо становится розовым. Рассвет чистый, жестокий, как порез ножом.

Буран летит над ними, его крылья создают вихри ледяного воздуха. На груди ворона — свежая царапина, как будто кто-то пытался вырвать его сердце из груди.

Елена смотрит на Бурана. Видит его боль.

— Что произойдёт? — спрашивает она. — Что ты видишь?

Буран приземляется на край лодки. Его голос низкий, напряжённый:

— Ксения начала ритуал полного слияния. Она не хочет просто управлять Скипетром. Она хочет стать Скипетром. Живым троном, неуязвимым, вечным.

Данила вздрагивает.

— Это возможно?

— Это было возможно, — говорит Буран. — Три раза в истории: при Анне, при Марии, при старой Императрице. Три раза. Каждый раз трон поглощал правителя медленно, по кусочкам. Каждый раз оставлял в конце что-то... не-живое.

Айгуль наклоняется вперёд:

— Как долго это займёт?

— Если она идёт добровольно — часы. Если она сопротивляется — дни. Но в конце результат один: она станет частью дворца. И дворец станет частью неё.

Елена чувствует, как холод пробирает её спину, и это не холод реки.

— Что это значит для Морены? — спрашивает она.

Буран смотрит на неё долго. Его чёрные глаза отражают рассвет.

— Это значит, что Морена будет закована на тысячелетие. Крепче, чем сейчас. Крепче, чем в Скипетре. Она будет частью живого тела, живого сознания Ксении. И пока Ксения жива — Морена не сможет ни умереть, ни жить. Она будет в застое, как замёрзший голос в ледяном коридоре.

Данила встаёт резко:

— Тогда нам нужно остановить её!

— Уже поздно, — говорит Буран. — Ритуал начался. Вы слышали рёв Скипетра? Это его крик радости. Он чувствует, что получит новое тело. Что он, наконец, не будет просто артефактом, но живой сущностью.

Айгуль:

— Значит, мы проиграли?

Буран немного времени не отвечает. Потом:

— Нет. Вы не проиграли. Но теперь игра становится другой. Теперь это не о освобождении Морены. Это о том, чтобы спасти Ксению из её же выбора. И спасти Морену, не убивая Ксению.

Елена смотрит на свой перстень. Тот светит в такт её сердцебиению. Холодный, неживой, живой.

— Как?

Буран взлетает. Его тень падает на лодку, как приговор:

— Этого я не знаю. Но я знаю, что третий путь существует. Потому что Анна когда-то его нашла. И теперь ты должна найти его снова.

Лодка едет по реке. Позади — Кремль, уходящий в туман. Впереди — неизвестное.

Домовой кладёт руку на плечо Елены. Его голос тихий:

— Ты одна из них. Из Хранительниц. И ты найдёшь путь. Потому что Хранительницы никогда не ищут лёгких дорог. Они ищут правду.

Елена не отвечает. Она просто смотрит, как солнце поднимается над Москвой, как свет пробивается сквозь лёд, как мир начинает медленно, но неуклонно пробуждаться.

Буран кричит с неба, его голос разносится над рассветом:

— Ксения начала ритуал! У вас один день! Может быть, меньше!

Данила смотрит на Елену. В его глазах — не страх, а решимость.

— Мы сделаем это, — говорит он.

Елена не знает, правда ли это. Но она видит в его глазах веру. И этого достаточно.

В её груди — перестук сердца, ритм жизни и смерти, ритм выбора, который она сделала.

Данила тянет их за собой. Его лицо напряжено, окаменевшее, как маска смерти. Но он не останавливается. Не оглядывается.

Когда они достигают берега, они слезают с лодки и начинают подниматься в город.

Позади них — рассвет. Впереди — Москва, живая, дышащая, ожидающая.

И между ними — молчаливое понимание того, что происходит.

Всё меняется.

Ничего больше не будет как раньше.