Сердце ледяного Дракона

Зал пылал. Буквально.

Пламенные водопады, низвергавшиеся по черным базальтовым стенам родового замка Игнатьевых, отбрасывали на моё лицо танцующие оранжевые блики. Я стоял в стороне, в арочном проеме, будто тень, прилепившаяся к камню. Голова опущена, взгляд прикован к узору на полу — спирали из раскалённой лавы, вечно тёплые под босыми ногами драконьего рода. Мои ноги были холодны.

— Николас! — громовой голос отца прорвал гул праздничного ужина. — Ты застыл там, как изваяние позора? Подойди ближе!

Я вздрогнул, словно от удара кнутом. Не «Коля», не «Николай», а «Николас». Полное имя звучало как приговор. Я заставил ноги сдвинуться с места и сделал несколько шагов вперёд, к длинному дубовому столу, ломящемуся от яств. Жар от камина, пылавшего в центре зала целым деревом, обжёг мне лицо. Моя сущность, что бы это ни было, сжалась внутри, пытаясь спрятаться от этого всепоглощающего тепла.

За столом сидели они. Моя семья. Отец, Боярин Евгений Игнатьев, исполин с бородой цвета воронова крыла и глазами, в которых тлели настоящие угли. Мать, Елена, с её мягким, целительным пламенем, сейчас потухшим в грустных глазах. И он. Мирон, мой старший брат, наследник, гордость рода.

Не хватало только средней сестры для полной картины…

Мирон не сидел. Он парил в полуметре от пола на диске из сконденсированного, раскалённого воздуха. В его раскрытой ладони танцевали угли, послушные и яростные, как псы. Он лениво водил пальцем, и угли выстраивались в сложную трёхмерную фигуру, напоминающий наш фамильный герб: дракон, обвивающий вулкан.

— Видишь, младший? — его голос, бархатный и ядовитый, достиг только моих ушей. — Это сила. Это суть. Тепло, которое бьётся в груди, а не ёжится где-то в глубине, как испуганный зверёк.

Я молчал, сжимая кулаки за спиной так, что ногти впивались в ладони. Внутри всё замирало. Не от страха. От чего-то иного. Холодного и тихого.

— Мирон, прекрати, — тихо сказала мать, но её слова потонули в одобрительном гуле бояр, сидевших за столом.

— Пусть увидит, матушка! — весело парировал Мирон, и его диск с плавным шипением приблизился ко мне. Жар стал невыносимым. По моей щеке скатилась капля пота и тут же испарилась. — Насмешка и злость ведь отличная растопка для первого пламени. Я лишь помогаю братцу. Или ты хочешь вечно быть пустым местом? Обузой?

Слово «обуза» повисло в воздухе, тяжёлое и знакомое. Я слышал его шепотом с самого детства. «Обуза», «пятно на чести рода», «холодный выродок». Они думали, что я просто не нашёл своё пламя. Что оно дремлет, и нужно его разбудить. Даже эти издёвки Мирона они оправдывали, мол, через злость пламя рождается быстрее.

Я поднял голову и встретился с глазами брата. В его взгляде не было ненависти. Было раздражение. Как на занозу, которая никуда не денется. Я открыл рот, чтобы что-то сказать. Что? Протест? Мольбу? Но из горла не вышло ни звука, только короткое, белое облачко выдоха в раскалённом воздухе.

И тогда вошла она.

— Довольно, Мирон.

Алиса, моя средняя сестра, встала между нами. Невысокая, хрупкая, с каскадом медных волос, которые сейчас, казалось, вот-вот вспыхнут от общего жара. Но в её зелёных глазах горел иной огонь — твёрдый и решительный.

— Твоё шоу все уже оценили, — её голос, обычно мелодичный, резал воздух, как лезвие. — Спускайся и ешь. А Колю оставь в покое.

Мирон замер, его прекрасное надменное лицо исказила гримаса удивления и досады.

— Сестрица, не лезь не в своё дело. Я воспитываю наследника.

— Наследник у нас один, и ты им являешься, — парировала Алиса, не отводя взгляда. — А Коля — наш брат. И его место за этим столом, а не на арене для твоих унизительных трюков. Отец, — она повернулась к главе семьи, — прошу вас.

В зале наступила тишина. Даже пламенные водопады будто притихли. Отец смерил дочь долгим, невыразительным взглядом, затем перевёл его на меня. В его взгляде я прочитал всё то же разочарование, привычное, как стук собственного сердца. Тихий, глухой стук, в котором не было и намёка на драконье пламя.

— Садись, Николас, — наконец произнёс отец, и его голос прозвучал как скрип тяжёлых ворот. — Рядом с Алисой. И не порти вид праздника.

Я кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности сестре. Прошёл к своему месту, чувствуя на спине десятки колючих взглядов. Сел. Передо мной стоял высокий бокал с ледяным квасом, украшенный мятой. Конденсат струился по его стенкам.

Я машинально взял бокал, желая ощутить хоть что-то знакомое, хоть каплю прохлады. Пальцы коснулись гладкого стекла.

И мир вокруг на мгновение перестал быть огненным адом. Внутри, в самой глубине, там, где у других должно было пылать сердце дракона, что-то тихо дрогнуло. Не тепло. Не пламя. Нечто хрустальное и беззвучное.

Я не знал, что это, но боялся об этом думать. И даже дыхание от этого замедлилось само собой.

Я просто сидел, сжимая в руке бокал, в то время как моя сестра отгоняла от меня жаркие насмешки мира, в котором мне, казалось, не было места.

Но последующая трапеза проходила молча. Не было даже этих мерзких перешёптываний. Только редкий стук вилки или ложки о тарелки. Что же, на том и спасибо.

Уже потом пришло время разойтись из зала. Я, как это обычно бывает, смылся во внутренний двор. Там хотя бы меня ждала тишина.

Ага, тишина… Замахнулся я, конечно.

Она, пускай и существовала там, но во внутреннем дворе была обманчивой. Она не была пустой — её наполнял отдалённый гул пламенных водопадов, шипение раскалённых камней под ногами и тяжёлое, влажное дыхание спящего вулкана, на склоне которого стоял наш замок. После духоты пиршественного зала этот предрассветный мрак казался мне убежищем. Я стоял, опершись спиной на прохладную базальтовую стену, и смотрел, как Алиса крутит в пальцах стебель ночного цветка, едва видного в свете далёких факелов (и надо уточнить, что это была лишь прихоть отца вместо нормальных электрических фонарей).

— Завтра… — начала она, не глядя на меня, будто разговаривая с цветком. — Завтра будет Ритуал «Первого Пламени» для Мирона. Ты же знаешь.

Я кивнул, хотя она этого не видела. Знал. Как можно не знать? Об этом твердили все стены вот уже полгода.

— Он… он отправится на Кратер Спящего Сердца, — Алиса говорила осторожно, подбирая слова, будто ступая по тонкому льду. — Вместе с отцом и старейшинами. На рассвете. Они разожгут священный огонь, растопят вечный снег на самой вершине и… и он вдохнёт эссенцию вулкана. Первое, настоящее, взрослое пламя.

Её голос дрогнул. Она знала, что каждое её слово — это укол для меня. Но она продолжала, потому что считала, что лучше я услышу это от неё, мягко, чем завтра стану свидетелем всеобщего ликования, не будучи готов.

— Там будут все важные гости. Послы огненных кланов. Будут кричать «Слава!». Бросать в небо горящий пепел. Мирон… он, наверное, вызовет Столп. Настоящий Столп Алого Пламени до самого неба. Так делали все великие предки.

Она, наконец, подняла на меня глаза. В их зелёной глубине отражалось пламя далёких факелов и что-то ещё. Ах, да… жалость, которая обжигала мне душу сильнее любого огня.

— Я просто хотела, чтобы ты… чтобы ты не обижался, Коль. Не принимал близко к сердцу. Это его день. Его триумф. А твой… твой ещё придёт. Обязательно придёт. — Она произнесла это с такой наивной верой, что у меня сжалось горло. Она всё ещё верила в сказку о «дремлющем пламени». Как и все.

— Я не обижаюсь, Алис, — выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло и чужеродно в ночной тишине. Это была полуправда. Я не обижался на брата. Я завидовал. Белой, жгучей, беспощадной завистью. Я завидовал не его силе, а его… принадлежности. Его уверенности. Его праву стоять в центре, а не в тени.

Алиса улыбнулась, словно я сказал что-то утешительное, и потянулась, чтобы поправить мне волосы. Её рука на мгновение замерла у моего виска.

— Боже, Коля, ты весь холодный. Тебе нездоровится?

— Нет, — быстро ответил я, отстраняясь. — Просто… уже ночь. Пойдём назад.

Мы вернулись в замок разными путями. Я не мог вынести больше её заботы. Она была единственным светлым пятном в этом царстве пламени, и от этого становилось только больнее.

А рассвет застал меня уже одетым, стоящим на самой дальней смотровой площадке, откуда был виден путь к вершине. Я не пошёл с семьёй. Меня и не звали. Но видеть я имел право.

Воздух на вершине Кратера Спящего Сердца дрожал от магии (да-да, и в современном мире от этой непонятной части бытия не избавились). Даже на приличном расстоянии я чувствовал, как сгущается жар. Старейшины в багровых робах выстроились в круг. Отец, в полном боевом доспехе (прикиньте, они у нас еще есть!), сверкающем, как новая лава, стоял рядом с Мироном. Мой брат был бледен, но от возбуждения, а не от страха. Он смотрел в жерло вулкана, где клубился не дым, а золотистый, густой пар — эссенция, дыхание земли.

Раздался низкий, гортанный напев. Старейшины подняли руки. Из жерла медленно, словно живая сущность, выплыл шар сконденсированного, ослепительного пламени. Он парил в воздухе, и от него исходила такая мощь, что мне, даже на таком расстоянии, захотелось зажмуриться и отступить. Моё нутро снова съёжилось, ища спасения.

Мирон сделал шаг вперёд. Расправил плечи. И вдохнул.

Не воздух. Он вдохнул тот шар. Золотое пламя устремилось ему в открытый рот, освещая изнутри кости черепа, прожилки на шее. Он взмыл в воздух без помощи диска, поднятый внутренней силой. Его тело затрепетало, затем выгнулось в немой гримасе экстаза и боли.

А потом выдохнул…

Столп пламени, алого, как свежая кровь, и чистого, как крик, рванул из его груди в небо. Он бил выше облаков, разрывая утреннюю дымку, окрашивая всё вокруг в багровые и алые тона. Воздух затрещал, загудел. Земля под ногами у меня задрожала. С горы донёсся ликующий рёв толпы, смешанный с рёвом пробудившегося вулкана. Гости вскидывали руки, бросали вверх горящий пепел, который теперь кружился в мощном восходящем потоке. Это было грандиозно. Это было страшно и… абсолютно чуждо мне.

Жар волной докатился до моей смотровой площадки. Он был физическим, почти ударным. Меня бросило в жар, потом в ледяной пот. Дышать стало нечем — воздух словно выгорел. Я закашлялся, отступив в самую глубь тени, под холодные каменные своды. Сердце колотилось где-то в горле, но его стук по-прежнему был тихим и частым,.

И тогда я заметил свои руки.

Я сжал их в кулаки, пытаясь справиться с приступом тошноты и зависти. На моих ладонях, на бледной коже, выступила роса. Нет, не роса. Это был лёгкий, почти невидимый иней. Влага из воздуха — горячего, сухого, вулканического воздуха — сгущалась на моей коже сама собой, притягиваемая непонятным холодом, который шёл изнутри меня. Маленькие, сверкающие на рассветном солнце кристаллики льда образовали причудливый узор, похожий на паутинку или… на мельчайшую чешую.

Я смотрел на это, заворожённый. В ушах ещё стоял гул ликования, рёв пламени Мирона, а в моих ладонях тихо и беспричинно рождался лёд.

Я быстро разжал пальцы, стряхнул хрупкие кристаллики. Они растаяли, едва коснувшись тёплого каменного пола.

Но чувство осталось. Чувство глубокой, леденящей неправильности. Пока все славят рождение огня, во мне, в тени, без спроса и ритуала, родилось что-то иное. Нечто, чему не было имени. И от этого было не по себе. В этот раз хотя бы не от жара. От тишины внутри. От хрустального звона, который вдруг отозвался в такт бьющемуся где-то очень глубоко сердцу.

Но, кхм-кхм, нельзя терять фокус с праздника…!

Ликование катилось со склона вулкана, как раскалённая лавина. Голоса, смешанные в единый рёв, выкрикивали имя: «Мирон! Мирон! Слава наследнику!». Они несли моего брата на плечах обратно в замок, а столб алого пламени ещё долго пульсировал в небе, как вторая яростная заря.

Я стоял на том же месте, будто приросший к холодному камню. Мои ладони, где несколько минут назад таял иней, были сухи и горячи от прилившей крови. Но внутри всё сжалось в ледяной, твёрдый комок.

Процессия вступила во внутренний двор. Мирон сиял. Буквально. От его кожи исходило мягкое марево жара, а в глазах плясали отсветы недавнего могущества. Его хлопали по плечам, жали руку, осыпали поздравлениями, как лепестками пламенных роз:

— Великолепно, боярин!

— Столп до небес! Такого не видели со времён твоего прадеда!

— Род Игнатьевых в надёжных руках!

Каждое слово било по моему слуху. А потом пошли взгляды. Не на него. На меня. Косые, быстрые, как уколы раскалённых игл. Из-под век, через плечо, мимоходом. В них читалось всё: брезгливое сожаление, любопытство к уродцу, раздражение от того, что я, своим присутствием, омрачаю безупречный триумф. Даже слуги, разносящие подносы с лёгкой едой и питьём после долгого стояния на улице, обходили меня стороной, боясь прикоснуться к «холодной тени».

Кто-то сунул мне в руку бокал. Тот самый, с ледяным квасом. Я машинально сжал хрустальную ручку, чувствуя, как знакомый холодок стекла на миг приносит облегчение. Я хотел раствориться, исчезнуть, чтобы не видеть этих восхищённых лиц, обращённых к Мирону, и этих насмешливых искорок, мелькающих в мою сторону.

А мой брат, окружённый толпой, поймал мой взгляд. И улыбнулся. Не злобно (блин, в кое-то веке!). Победно. Снисходительно (лучше бы не улыбался, козлина). Как смотрят на щенка, который тщетно пытается рычать. Этот взгляд стал последней каплей.

Внутри что-то оборвалось.

Тихий хрустальный звон, что до этого лишь отдавался где-то на дне души, вдруг прозвучал в ушах наяву. Это была не мелодия. Скорее треск. Треск ломающейся тонкой плёнки, сдерживающей что-то огромное и холодное.

Зависть, отчаяние, годами копившееся унижение, всё это вспыхнуло не пламенем, а ледяной вспышкой ярости. Белой, беззвучной, абсолютной. Я не думал. Я только сжал кулак. Сжал так, что хрусталь бокала мог бы треснуть просто от силы.

Но он треснул не от него.

От холода.

Резкий, чистый звук, похожий на удар молотком по льду, раздался у меня в руке. Я почувствовал, как из моей ладони, из самой сердцевины того ледяного комка в груди, хлынула волна… ничего. Пустоты. Абсолютного нуля.

Бокал в моей руке не просто покрылся инеем. Он стал монолитом. Прозрачный квас внутри вспыхнул миллиардами крошечных сверкающих игл и застыл в одно мгновение. Но это было не всё. Стенки бокала с жутким, сухим хрустом пошли трещинами изнутри, будто лёд родился не снаружи, а в самой сердцевине хрусталя и разрывал его. И узор… Узор этих трещин был не хаотичным. Он складывался в чёткий, повторяющийся рисунок. В чешую. Точь-в-точь как мельчайшие кристаллики у меня на ладонях ранее. Только масштабы несколько поменялись, захватив весь бокал.

Я замер, ошеломлённый, глядя на ледяной гробик в своей руке, из которого торчала ножка, тоже одетая в кору белого пушистого инея. Только мне показалось, что это мне мерещится от этого чертового жара вокруг.

Но нет, я слишком на это понадеялся…

Грохот аплодисментов и смеха оборвался. Не сразу. Сначала замолчали ближайшие ко мне гости. Потом тишина, холодная и тяжелая, поползла от меня кругами, как от брошенного в воду камня. Вот уже Мирон обернулся, его победная улыбка застыла. Вот отец отстранил говорящего с ним боярина, и его горящие углями глаза уставились на мою руку. На моё творение.

Великая, гробовая тишина воцарилась в сердце пламенного замка. Её нарушал только отдалённый ропот вулкана да тихое, зловещее потрескивание льда в моей руке. Все смотрели на меня. Теперь уже не искоса. Прямо. В упор. С изумлением, переходящим в непонимание, а у некоторых в первый проблеск настоящего, леденящего страха.

Я стоял с опущенной головой, сжимая в руке не бокал, а доказательство. Доказательство своей инаковости. Своего позора. Или… чего-то ещё более чудовищного.

Первая трещина прошла не по стеклу. Она прошла по моей старой жизни. И я чувствовал, как из неё, из этой трещины, тянет ледяным, незнакомым ветром.