Сердце Леса

Последнее, что помнила Лена, это как она разбирала новое поступление: коробку с архивами какого-то забытого ботанического общества. Между страниц потрепанного фолианта лежала папка с засушенными растениями. Больше напоминала коллекцию, чем гербарий: стебель вереска, цветок пижмы, веточка полыни. И листок с выцветшими строчками на языке, который она с трудом, но смогла прочесть, сверяясь с таблицами в другой книге:

«Ищущим путь — сердце леса, страждущим покой — тишину трав».

Она произнесла слова вслух, просто чтобы почувствовать их звучание на языке.

И сразу же ощутила плавное падение, но не видела ничего вокруг, будто провалилась в глубокий сон. А потом вдруг стало резко холодно.

Она открыла глаза. Огляделась. Вместо библиотечной каморки со стеллажами она лежала на голой земле, усыпанной хвойными иголками, в густых сумерках. Воздух был другим: кристально чистым, морозным и каким-то знакомым: пахло печным дымом, как в деревне. Книги, стол, лампа под зеленым абажуром — всё исчезло. Вместо них Лена видела стену темного, почти черного ельника, скелеты голых берез и низкое, свинцовое небо.

Паника подкатила комом к горлу. Она вскочила, замерзшие пальцы вцепились в тонкую блузку, которая не спасала от пронизывающего ветра.

«Где я? Что случилось?»

Некоторое время она бродила почти вслепую, дрожа от холода и страха. Лес казался бесконечным. Наконец, сквозь деревья она увидела огоньки и снова уловила запах печного дыма, ставший теперь самым желанным ароматом на свете.

Деревня встретила ее настороженной тишиной. Несколько десятков бревенчатых изб с мохнатыми крышами, засыпанными по краям бурой хвоей. Дым из труб стелился низко, цепляясь за землю. Люди прекращали работу и смотрели на нее молча, без дружелюбия, но и без прямой враждебности. Смотрели, как на диковинного зверя.

Потом кто-то вышел к ней и повел её к самой старой и, видимо, самой уважаемой женщине в деревне, Бабке Агате. Та жила в избе, которую снаружи и внутри оплетали гирлянды сушеных трав, наполнявшие воздух вокруг густым, терпким ароматом. Агата, худая, с лицом, испещренным морщинами долго смотрела на Лену пронзительными ясными глазами.

— Откуда пришла, дитятко? — спросила она.

Лена, запинаясь, пыталась объяснить. Про библиотеку, про гербарий, про странные слова. Она ждала смеха, недоверия. Но Бабка Агата лишь внимательно кивала.

— Из-за Тумана, — заключила она просто, как о чем-то само собой разумеющемся. — Случается. Миры-то тонки, как лепестки. Раз пришла, значит, так надо.

Старуха, подумав, дала ей меховую накидку, и повела ее на самый край деревни, к маленькой, пустующей избушке, стоявшей одиноко на опушке.

— Здесь жила Марья-травница. Лет с десять как ее нет. Место пустует, — Агата обвела хижину взглядом. — Крыша и стены еще крепки. Для печи сейчас принесут тебе хворост и огненные камни. Пока поживешь тут, а потом посмотрим.

Лена ошеломленно села на край лавки и молча уставилась на свои покрасневшие от прохлады руки.

Замерзшая, голодная, в какой-то незнакомой хижине на краю леса. Бабка вела себя так, словно у них каждый день вот так приходят из леса. А Лена всё никак не могла поверить в реальность происходящего.

Потом кто-то принес хворост и странные камни, похожие на обломки застывшей лавы. Огненные камни… вспомнила она.

Потом ей показали как разжигать печь и качали головой, видя ее заторможенность и неумение обращаться с печью.

Наконец, печь была затоплена, в домике стало теплее, и ее оставили в покое до утра.

И тогда Лена смогла прийти в себя окончательно, немного отогреться и осмотреться.

Домик был небольшой. Уютом здесь и не пахло. Деревянная длинная лавка, стол. Печь, на которой лежали принесенные ей местными одеяла. Она сразу не поняла, что спальное место теперь у нее именно там, на печи. Небольшая кладовка с несколькими пустыми пыльными полками. Здесь, очевидно хранились припасы. И еще одна кладовка с сундуком. Он оказался заполненным всякой утварью бывшей хозяйки. Несколько холщовых пустых мешочков непонятного для Лены назначения, но с гравировкой М.А., небольшая каменная ступка с пестиком, немного глиняной посуды, и странных белых круглых камешков, выпавших из кармана найденного фартука.

Поглядев в сторону печи через открытую дверь, в которой разгорались огненные камни, Лена подумала, что и эти камушки не простые. Прибрала их обратно и вышла из каморки, прикрыв скрипучую дверь. Она всё ещё куталась в накидку бабки Агаты, никак не могла хорошо согреться. Села напротив печи и стала смотреть, как потрескивают камни в огне.

Камни не меняли своей формы. Они испещрялись множеством огненных линий, словно трещинами, но не раскалывались. Огонь не сжигал их, а просто горел словно это они воспроизводили его. Интересное зрелище отвлекло ее от тяжких дум.

Ненадолго.

Потому что настоящая реальность всё равно брала верх и думать о том, что с ней стало всё равно пришлось.

Первые дни слились в один сплошной поток борьбы за существование. Лена, привыкшая к центральному отоплению, горячей воде из крана и еде из супермаркета, оказалась абсолютно беспомощной. Ей принесли домотканую рубаху и платье, шерстяной платок и пару валенок, от которых пахло овчиной и чужим телом. Ей пришлось отмыть домик от всей пыли что там была. Научиться разжигать эти камни, которые никак не уменьшились в размерах от использования в печи. Одежда была колючей, непривычной для кожи. И она носила ее поверх своей блузы и тонких брюк.

Туфли-лодочки перекочевали под кровать. Пользы от них не было никакой.

Руки, умеющие бережно листать хрупкие страницы книг, теперь с трудом управлялись с тяжелым чугунным котелком, метлой из еловых веток и непослушными лучинами. Бабка Агата научила ее растапливать печь. Оказалось, это целое искусство: сначала береста, потом щепочки, и лишь потом, когда огонь разгорится, можно подкладывать камни. Во вторую ночь Лена чуть не задохнулась от дыма, не сумев правильно открыть заслонку.

Еда была простой и скудной: грубая лепешка из какой-то муки с отрубями, вареный овощ ужасно невкусный и дикий лук. Чувство голода стало ее постоянным спутником. Она прекрасно понимала, что запасы деревенских не рассчитаны для лишнего рта. И была благодарна тому, что ей принесли. Воду она носила из ручья в роще. Потом ставила чугунок на печь, чтобы немного ее согреть. На нее смотрели с жалостью, иногда с легким презрением. «Не от мира сего», слышала она шепоток.

А еще слышала, что близко зима. Ветра уже холоднее, по ночам часто заморозки бьют в землю. Зимы здесь суровые, очень снежные и буквально отрезают деревеньку от остального мира.

Она не представляла как выживет здесь.

Именно тогда Бабка Агата, наблюдая за ее беспомощными попытками как -то организовать свой быт, приняла решение.

Она привела Лену по тропинке, ведущей вглубь рощицы за деревней. Среди высоких сосен стоял другой дом: неброский, крепкий, сложенный из толстых бревен. С крыши не свисал мох, а у двери висела связка заячьих лапок, трофеи охотника.

— Здесь живет Горд, — сказала Агата, не дав Лене опомниться. — Лучший наш добытчик. Дому его женская рука нужна. А тебе пропитание. Будете друг другу в пользу. Живешь ты рядом, через рощу и зимой тропка будет, к нему часто за помощью ходят.

Она толкнула дверь, словно была у себя дома. Внутри все было довольно аскетично. На столе лежали инструменты, в углу стоял мощный лук. Здесь была совсем другая печь. Без лежанки сверху, как у нее, на которую она с трудом забирается. В другой стороне обеденный добротный стол и лавка.

Из глубины комнат вышел он. Высокий, широкоплечий, в потертой рубахе и меховой безрукавке. Лицо с жесткими чертами, темные волосы собраны у затылка в небрежный пучок. Но главное, что сразу привлекало внимание — его глаза. Серые и холодные. Они скользнули по Лене без интереса, а затем уставились на Агату.

— Бабка. Чего хотела? — его голос был низким и глухим, без всякой приветливости.

— Привела тебе помощницу, Горд. Лена. Чужачка. — Выделила особо слово, как будто оно имело какой-то другой смысл. — Жить будет в избушке Марьи. А ты ей еду, что лишняя. А она тебе порядок наведет. Белье починит, пищу приготовит, приберет. Летом в огороде поможет, тебе ведь всё некогда.

Горд нахмурился, его взгляд снова, уже с откровенным неодобрением, вернулся к Лене.

— Не нужна мне никакая помощница. Справляюсь сам.

— Врешь, — отрезала Агата просто. — Рубаха на тебе в дырах, а суп твой будто подошву в нем варят. Не справляешься. Она тебе не помешает. Дело женское делать будет. И точка.

Она сказала это с такой непререкаемой интонацией, что даже этот угрюмый великан, казалось, съежился. Он что-то пробурчал недовольно себе под нос, бросив на Лену взгляд, полный такого немого обвинения, что у нее похолодело внутри.

— Ладно, — выдохнул он, скрепя сердце. — Но чтобы под ногами не путалась. Делает что велено и уходит.

Агата кивнула, довольная, и ушла, оставив их одних в гнетущей тишине.

Лена стояла, не зная, куда девать руки, чувствуя себя последней бесполезной душой на свете под тяжелым взглядом этого человека.

— Завтра, — коротко бросил он, поворачиваясь к ней спиной и принимаясь точить нож о брусок. — С утра придешь. Сейчас делать нечего.

Лена, не говоря ни слова, и не дожидаясь повторения его слов, быстро выскользнула наружу. Морозный воздух обжег легкие. Она побрела обратно через рощу к своей темной, холодной хижине.

Войдя внутрь, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь сдержать дрожь. Не от холода, а от унижения и безысходности. Она, человек, умеющий читать на пяти языках и восстанавливать древние тексты, здесь оказалась никем. Обузой, которую терпят из милости и по приказу старой женщины. Да еще и будет работать за еду.

Она подошла к маленькому окошку и посмотрела на рощу, как будто хотела увидеть дом Горда сквозь черные стволы деревьев. И ее мир, теплый, наполненный книгами и кофе, теперь казался сном.

Но жить-то как-то надо. Делать, что велено. Она переживет эту зиму, а следующей весной, сможет выбраться в город побольше и найти хоть кого-то, кто сможет вернуть ее домой.

От усталости и голода Лена свернулась калачиком, взобравшись на теплую печь, укрывшись всем, что было, и закрыла глаза, пытаясь не думать о завтрашнем дне.

На следующее утро Лену разбудил пронзительный холод и далекий крик петуха. Она не сразу поняла, где находится. Тепло от печи, в которой уже потухли огненные камни, почти рассеялось, и из-под одеяла приходилось вылезать с усилием воли.

Мысли о вчерашнем дне нахлынули разом, тяжелым и холодным комом в желудке. Сегодня ей предстояло идти к нему. К угрюмому охотнику, который смотрел на нее как на сорную траву у порога.

Она надела свою тонкую блузку, а сверху домотканую рубаху. Колючая шерсть заставила ее поморщиться. Ноги замерзли моментально, пока она натягивала теплые носки и обувала валенки. Сугробов еще как таковых не было, но войлочная обувь отлично согревала ноги. Да и выбирать не приходилось. Мысль о предстоящем визите заставляла сердце сжиматься.

«Буду делать, что скажет. Приберу и уйду», — пронеслось в голове.

Выбравшись из домика, она увидела, что за ночь земля покрылась тонким, хрустальным настом, хрустевшим под ногами. Роща, отделявшая ее хижину от дома Горда, стояла тихая и застывшая, в легкой дымке изморози. Тропинка была хорошо утоптана. Лена шла, кутаясь в накидку Агаты, и чувствовала себя незваным гостем, нарушающим утренний покой.

Дом охотника выглядел так же сурово, как и его хозяин. Дверь была закрыта. Лена замерла в нерешительности, не зная, стучать или подождать. Вдруг из-за угла избы вышел он. По пояс раздетый, в руках он нес ведро с водой, мышцы на его предплечьях напряглись от тяжести. Увидев ее, он на секунду застыл, но лицо его не выразило ничего, кроме привычной нелюдимости.

— Чего встала? Заходи, раз пришла, — бросил он через плечо, отворяя дверь плечом и скрываясь внутри.

Лена робко переступила порог. В свете утра дом выглядел не так мрачно, но так же аскетично. На столе остались следы утренней трапезы: крошки, луковичная шелуха и глиняная кружка с недопитым темным напитком. В воздухе витала смесь запахов: дым, мокрая шерсть и что-то кисловатое, забродивший суп, что стоял в горшке у печи.

Горд поставил ведро и, не глядя на нее, махнул рукой в сторону печи.

— Воду грей. Потом посуду мой. Полы подмети. — Он ткнул пальцем в угол, где стояла метла. — Белье мое в сундуке там. Что порвано зашей.

Он взял со стены лук и, не сказав больше ни слова, вышел.