Сердце помнит

Стоило мне лишь её увидать, как сердце словно сдавила невидимая рука. Столь сильно, что перед глазами встала мутная пелена, а в ушах начало звенеть. Мне стало плохо, стоило лишь заприметить её тоненькую сгорбленную фигурку, сплошь облачённую в угольно-чёрный цвет — столь неуместный в этот летний солнечный день, посреди весёлой яркой толпы.

— Тихо-тихо, — взяв под руку она довела меня до ближайшей скамейки, — потерпите немного, сейчас я вызову скорую.

— Вот же молодежь пошла хлипкая! Чуть что — в обморок падает! — раздался чей-то презрительный голос. Ну вот. Начинается.

— Да нажрался скорее всего! Или — наркоту принял! Тьфу! Вот в наше время…

Да в ваше время я просто бы помер. Как хорошо, что медицина шагнула так далеко вперед. И как хорошо, что в мире ещё остались неравнодушные люди.

— Я не наркоман. И не алкоголик, — с трудом прошептал я в темноту, что успела полностью застлать мне глаза.

— Я знаю…

Наконец, пелена перед глазами начала потихоньку спадать. И — я смог увидеть ее лицо. Сначала — глаза. Огромное, запавшие, полные сострадания. Казалось, ещё немного и они заглянут мне прямиком в душу. Более того — моя спасительница оказалась очень даже красива. Но не той красотой, что диктует сегодня нам мода. Никаких пухлых, искусственно увеличенных губ, нарощенных ресниц, татуажа. Да что там говорить, я даже не заметил ни капли косметики, без которой сегодня редкая девушка осмелится выйти из дома, даже чтобы просто вынести мусор. Но в этом чистом, худощавом лице незнакомки, с небольшим узким ртом и этими огромными, сияющими глазами, таилась другая, особенная красота. Иконописная, словно сошедшая со старинных фресок, пришедшая из глубины веков.

— Как бы я хотел нарисовать ваш портрет, — само собой сорвалось с моих губ. И я поспешно добавил, — простите! Я наверно просто перегрелся на солнце и потому несу какую-то чушь!

Устало прикрыл глаза и откинулся на спинку скамейки. Скорее всего и впрямь дело было в жаре — за последний год сердце ни разу не подводило меня и работало четко словно часы. Ничего, отдохну немного — и все пройдёт. А на будущее — нужно будет обзавестись кепкой и не покидать дом без воды.

— Пейте!

Прохладная бутылка легла мне в руку, и я тут же припал губами к ее горлышку. С каждым глотком живительной влаги я чувствовал себя все лучше и лучше. Но все равно — недостаточно хорошо, чтобы встать со скамейки.

— Простите, что доставил вам столько хлопот, — неловко проговорил я, прикладывая ко лбу полупустую бутылку, — вы наверно спешите? Скажите, сколько я должен за воду?

— Не говорите ерунды. Сейчас вызову скорую, — нахмурилась незнакомка, — у вас сердце болит? Или что-то другое?

— Сердце, — ответил я, продолжая прижимать ладонь к груди, — но скорую не нужно. Лучше я сразу поеду к моему доктору. Меня предупреждали, что такое может случиться.

Я вытащит телефон. Открыл было приложение, чтобы вызвать такси, как экран тут же потемнел и погас. Да, сегодня явно мой день!

— Диктуйте адрес, — незнакомка посмотрела на меня столь сурово, что я понял — спорить с ней бесполезно. Да и сил у меня на то не было — сердце продолжало болеть и метаться в груди раненой птицей.

Пока такси мчало нас вперед, я не мог оторвать глаз от своей таинственной спасительницы. Она была явно старше меня, лет на десять, не меньше. Одета во все черное, мешковатое, волосы собраны в простой хвост, ногти короткие, без лака. Единственным украшением был кулон на длинной цепочке. Точнее — два потертых кольца. Одно побольше, явно мужское, другое тонкое и изящное – женское.

Странное дело, я не мог отвести от нее взгляд, пялился, как влюбленный телок. Было в ней что-то… что-то невероятно родное. Но в то же время – давно утерянное и забытое.

— Вы плачете? Вам… Вам так плохо?

— Нет… Я… Я не знаю…, — я попытался было натянуть на лицо улыбку, однако вышло не очень. Потому я лишь отвернулся и украдкой вытер ладонью глаза, — вот и приехали.

За долгие годы Кардиологический центр стал для меня вторым домом. А Федор Михайлович, мой лечащий врач – почти что отцом. Даже сейчас, шатаясь от слабости и рискуя в любой момент рухнуть в обморок, я легко смог отыскать его кабинет. Незнакомка все это время была рядом — и даже позволила опереться на свое худое плечо.

— Денис! Что-то случилось?

Я столкнулся с Федором Михайловичем прямо у его кабинета. Обычно он из операционной не вылезает — надо же как повезло!

— Да вот прихватило… Наверное дело в жаре…

— Вы?! — воскликнула незнакомка, отпуская мое плечо и отступая на шаг. Глянула на Федора Михайловича с таким ужасом, словно перед ней стоял не врач, а в лучшем случае маньяк с включенной бензопилой в руках. А затем и вовсе — развернулась и бросилась прочь.

— Вот так встреча, – покачал головой Федор Михайлович, задумчиво глядя ей вслед, — ладно, давай заходи. Рассказывай, что беспокоит?

Странное дело, стоило лишь зайти в кабинет, как сердце тотчас переслало болеть. Да и исследования ничего плохого не показали. Разве что — меня вдруг накрыла тоска. Да такая сильная — как никогда прежде!

— Все в порядке. Трансплантация и впрямь прошла крайне удачно, — проговорил Федор Михайлович, наконец покончив со всеми исследованиями, — органически и функционально все с твоим сердцем в порядке.

— Значит, дело просто в жаре? — спросил я, натягивая на себя футболку, — или в сессии? Вы говорили, что мне не стоит лишний раз волноваться.

— Ну, что тебе вообще не жить теперь? Совсем не нервничать не получится, мой мальчик, как не старайся. Да и дело, думаю, немного в ином.

Федор Михайлович замолчал и забарабанил пальцами по столу. Знакомый жест — он так всегда делал, когда сомневался в чем-то или что-то не решался сказать.

— Вы хотите сказать, что все дело в этой женщине? Но я впервые встретил ее! Или она — какая-то ведьма?

Однако это лицо, словно сошедшее со старинных икон, огромные глаза, переполненные печалью, да и вся эта бескорыстная помощь никак не увязывались с моим безумным предположением. Нет, она явно не могла быть ведьмой. Скорее — святой.

— Скажи, Денис, в тебе что-нибудь изменилось, после того, как я пересадил тебе сердце?

— Ну так, если подумать… Раньше я рыбу на дух не переносил, а теперь каждый день только ее и ем. Рисовать начал, вообще ни с того ни с сего. Даже записался на специальные курсы! И, представляете, препод в художке уверен, что у меня талант! Хотя в школе по ИЗО вечно тройбан был! А вот с друзьями почему-то стало сложнее общаться. Даже встречаться с ними лишний раз желания нет, хотя они классные парни и очень меня поддерживали, когда я был болен. Да и Алена все жалуется, говорит, что я изменился. Словно стал другим человеком…

— Значит, рисовать начал? — еще более задумчиво проговорил Федор Михайлович, продолжая барабанить по столу пальцами, — знаешь, что? Дай мне время кое-что проверить. Старый я стал, да и пациентов у меня много. Еще напутаю что. А пока иди, живи и ни о чем не волнуйся!

Легко сказать: «живи и ни о чем не волнуйся!» Вот ненавижу, когда берут и откладывают на потом важные разговоры! Сидишь, как дурак, и придумываешь всякое разное! Но не будешь же спорить с хирургом, что по сути подарил мне вторую жизнь?! Так что я послушно поехал домой и — завалился спать. Благо, сессия была закрыта, да и сердце давно отпустило. А вот она — нет…

В сновидениях меня все преследовала та незнакомка. Точнее, та и не та. В легком голубом сарафане и гораздо моложе, одних лет со мной, она задорно мне улыбалась, смеялась, когда я то и дело пытался украсть у нее поцелуй. И неважно, где мы оказывались – на летнем озере, среди бескрайних зимних снегов, или в квартире с давно устаревшим советским ремонтом – везде меня охватывало такое всепоглощающее счастье, какого я прежде никогда и не знал. А, проснувшись, и вовсе чуть не расплакался от досады и все той же странной тоски, что тисками сжимала мне сердце.

Родители были на даче, в институте я мог спокойно не появляться до самой осени, а идти гулять под палящим июльским солнцем после вчерашнего я не рискнул. А моя девчонка Алена… Сам не знаю почему, но встречаться с ней совсем не хотелось. Да и она писала в последнее время мне все реже и реже.

Наконец, вдоволь повалявшись в кровати, приняв душ и позавтракав, я решил порисовать. Взял простой карандаш — и рука сама собой начала выводить на бумаге большие печальные глаза, тонкие сжатые губы, темные локоны. И — венок из одуванчиков, что украсил ее лучше любой короны.

Следующий рисунок — и снова она. Весело смеется и чуть щурится от счастья и яркого солнца. А на следующем листе — уже задумчивая и книгой в руках. Я рисовал долго — пока не разболелась рука, а за окном не стало смеркаться. Я все рисовал — и все никак не мог понять, почему эта уставная женщина в черном вдруг стала для меня так важна.

Следующим утром я вновь отправился туда, где впервые ее повстречал, на этот раз не забыв взять с собой кепку и воду. И — отыскав ту самую скамейку, терпеливо стал ЕЕ ждать.

Конечно, это было безумно глупо — надеяться, что она появится здесь снова. Но времени у меня было предостаточно, и девать его было некуда. Погода стояла чудесная: не такая жаркая, как тогда, но столь же ясная и солнечная. Так что я просто любовался лазурным небом, изумрудной зеленью трав и листвы, порхающими вокруг мотыльками. Мой взгляд скользил по толпе, пытаясь выловить среди ярких и светлых нарядов её тонкую фигуру в чёрном.

Зачем я это делал? Не знаю. Наверное, потому что иначе не мог. Я не представлял, что скажу ей, если увижу. И осмелюсь ли подойти — тоже вопрос. Но мне очень хотелось понять, что нас связывало.

Через пару часов я все-таки заскучал. Достал блокнот из портфеля и начал делать наброски чтобы скоротать время. Да так увлёкся, что поначалу даже и не заметил её. А когда наконец увидал — то от неожиданности выронил карандаш и прижал руку к груди.

— Тебе тоже нравится рисовать? — спросила меня незнакомка в угольно черной одежде. И как ей только не жарко?

— Тоже? — переспросил я, а затем наконец-то представился, — Денис.

— Сможешь угадать мое имя? — спросила она, садясь рядом. И вновь посмотрела так, словно пытаясь заглянуть мне прямиком в душу, — я знаю, мой вопрос звучит странно. Но поверь, я с тобой не флиртую, Денис. Мне и впрямь очень и очень важно узнать, сможешь ли ты назвать мое имя.

— Саша? То есть Александра? — я поморщился, словно пытаясь выудить из глубин памяти выученный, но позабытый урок, — Ольга? Татьяна? Это… Это как-то связано с Пушкиным?! Верно?!

— Арина, — она взглянула на экран телефона, — мне пора. Нужно забрать ребёнка из сада до сна.

— Можно… Можно я пойду с тобой? То есть с вами? — подскочив, спросил я. Отчего-то мне совсем-совсем не хотелось, чтобы она уходила. Да и сердце радостно трепещущее в груди вновь вдруг сдавило от боли.

— Можно. Пойдём.

Мы молчали. Арина была погружена в свои мысли, я же не знал, что сказать. Как начать разговор, не спугнув ее? К счастью, она заговорила первой.

— Сердце? У тебя его сердце? Ведь так?

Арина было неловко дотронулась до моей груди, и — тут же испуганно отдёрнула руку. Сколько всего было в ее огромных темных глазах! Нежность. Надежда. Страх. Признаться и мне самому было страшно.

— Я… Я правда не знаю, чье это сердце.

— Когда была сделана операция?

— Четырнадцатого февраля. Год назад.

— Значит, и правда его…

Если честно, я никогда не думал о том, чье же сердце бьется теперь в моей груди. Видимо, такова была защитная реакция моего мозга. Ведь знать, что внутри тебя часть другого, да к тому же ещё и мёртвого человека — это, ой как непросто. А ещё сложнее — заставить заглянуть себя в глаза его близким.

— Денис, не думай, я ни в чем тебя не виню. Просто мне хочется верить… Верить в то, — Арина вдруг всхлипнула, а в ее огромных глазах встали слезы, — верить в то, что какая-то его часть, пусть совсем крошечная, ещё жива! И… И помнит меня! Господи, как это глупо!

Я так и не смог отыскать правильных слов, чтобы ее успокоить. И потому — просто вручил ей свою папку, что была переполнена ее портретами.

Арина бегло просматривала их находу, и с каждой минутой на ее печальном лице все ярче и ярче разгоралась улыбка, хотя по бледным щекам и продолжали течь слезы. Как же сильно мне хотелось обнять ее, прижать к себе — к самому сердцу! Но – я так и не решился этого сделать. Лишь молча шел рядом, любуюсь ее улыбкой — самой прекрасной на всем белом свете.

— Вот и пришли, — проговорила она, когда мы наконец оказались у ворот детского сада, — можно… Можно я оставлю рисунки себе?

— Конечно, — а что ещё я мог ответить?

— Спасибо! — она широко улыбнулась и словно помолодела лет так на десять. Снова стала той задорной девчонкой из моих снов. А затем, приподнявшись на цыпочки вдруг поцеловала меня в щеку.

— Подожди! Возьми! Это мой телефонный номер! — я протянул ей листок с корявыми цифрами, когда она, махнув мне на прощание рукой, отворила калитку.

— Нам лучше больше никогда не встречаться, — покачав головой проговорила она, но листок все же взяла, — ты мне ничего не должен, Денис. Я вижу, ты славный парень. И я рада, что его сердце досталось тебе. Прощай!

— Мама! Мамочка! — светленький мальчик бросился к ней, широко распахнув крошечные ручонки, словно крылья. Она тут же опустилась на корточки и крепко-крепко прижала его к себе.

Я сделал шаг назад. Потом — ещё один. И ещё. Сердце снова заныло так, словно было связано невидимой нитью с Ариной и ее маленьким сыном. Но я все продолжал отступать. У них своя жизнь. А у меня — своя. Я всего лишь напоминание о смерти любимого человека, не более. И все равно…Все равно с каждым шагом сердце болело все сильней и сильней.

Зазвонил телефон. Федор Михайлович. Я ответил, хоть и заранее знал то, что он собирался мне рассказать.

— Я долго не мог подобрать тебе подходящее сердце. Знаешь, какая очередь на органы молодых и здоровых? И ещё нужно, чтобы они были целы: не отправлены наркотиками или алкоголем, не повреждены, как бывает при насильственной смерти, да к тому же — очень и очень свежими.

Наш Кардиологический Центр уже многие годы сотрудничает с одной скоропомощной больницей. Большей частью с отделением нейрореанимации. Там специально для нас подбирают пациентов, чей мозг умер, но органы при этом остаются сохранны. Я и сам зачатую туда приезжаю, чтобы лично проверить потенциального донора. В тот день я осматривал одного молодого художника. Разрыв нескольких аневризм превратил его мозг в кровавую кашу — спасать уже было нечего. Но его жена все никак не желала в это поверить.

Она была в белом халате, и оттого поначалу я принял ее за медсестру. Конечно, если бы я знал, кто она, то в жизнь не позволил бы при ней обсуждать его органы в подобном ключе. И особенно — его сердце. Не стал бы говорить напрямую, что собираюсь его вскоре забрать. Как же она кричала тогда! Проклинала! Я думал — ещё немного и вовсе всех нас прибьёт! Пришлось вывести ее из реанимации и больше туда не пускать. А на следующий день ее супруг умер — а ты обрел новое здоровое сердце.

— Но разве… Разве не нужно было ее разрешения на то, чтобы изъять органы? И — для отключения от системы жизнеобеспечения? — спросил я, издали наблюдая, как Арина ведет за руку сына. Какой славный мальчик! Я изо всех сил старался запомнить его лицо, чтобы позже изобразить на бумаге. Может хоть это поможет хоть ненадолго, хотя бы чуть-чуть унять ту тоску, что разгоралась с каждым мгновением все сильней и сильнее?!

— Пойми, мальчик, тут несколько иные законы. Мы не забираем посмертно органы лишь в том случае, если пациент сам при жизни напишет отказ. А что насчет отключения — я ещё раз тебе повторю. Его мозг умер. ЭЭГ показало полное отсутствие каких-либо сигналов, а УЗИ — кровотока. Не думаю, что тебе это хоть о чем-нибудь говорит, так что просто поверь мне. Если бы мы и дальше медлили, то просто сгубили бы здоровые органы. Думаешь, тогда мы спасли лишь тебя одного? Легкие, печень, почки, роговица — все это тут же разлетелись то центрам трансплантологии. И – как бы цинично оно не звучало — одна его смерть, спасла множество жизней.

— Спасибо. Я понял, Федор Михайлович. Правда спасибо.

— И ещё, Денис. Иногда реципиенты словно наследуют от донора вместе с органами и частичку его души. Может измениться характер, привычки, вкусовые предпочтения. Про это лишний раз стараются не говорить, но лично я пару раз сталкивался с чем-то подобным.

— И что мне теперь делать?! Мне кажется, я люблю ее! То есть не я, а мое сердце. То есть — не мое, а — его…

— Мальчик мой, что мне тебе посоветовать? Я могу пересадить сердце, но — не более. Как жить, любить кого или нет — это тебе решать. А не мне.. А теперь — до свидания. Кажется, нам подобрали нового донора. Надо бы съездить, проверить…

Солнце все так же жарко пылало в лазурном безоблачном небе. Трава и листья оставались все такими же изумрудно-зелеными. А люди в легкой и по-летнему яркой одежде все продолжали идти по своим делам, совершенно не догадываясь о чужом горе. А мое сердце — разрывалось на части от боли. Бедная моя Арина, что за ужас ты тогда пережила… Как же сильно ты любила, раз пыталась спасти даже тогда…Когда все уже было кончено…

— Арина! Постой! Подожди меня! — я что есть мочи помчался следом за ней и ее маленьким сыном. Да, я не был ее умершим мужем и вряд ли мог его заменить. Да, скорее всего я совершал ошибку. И все же… Все же с каждым шагом боль в груди становилось слабее, а дышать становилось все легче. А сердце… Сердце бешено билось и хотело лишь одного: любить. Что я мог с этим поделать? Если это желание, эта незримая сила смогла победить даже смерть…