Серебряная уточка

–Вон она, та, которую мать тридцать лет носила!

Айна не сомневалась, что речь идёт именно о ней. Кто-то из местных ребятишек повторил странную, похожую на сказку бабушки Анникки сплетню, привязавшуюся намертво к сироте-безотцовщине. Уши и щёки Айны опалило жарким румянцем, будто солнышко припекать стало. Кожа её была светлая и вся в веснушках, оттого смущение разливалось по ней яркими пятнами.

–Да, та, что с растрёпанной косой…

Этот отчётливо слышимый шёпот заставил девушку ещё пуще смутиться: она-то встала засветло, чтобы уложить непослушные волосы в праздничное плетение на четыре прядки и украсить их лентами. Но рыжие лёгкие кудри всё равно торчали во все стороны, точно пух двухдневного гусёнка.

–А ну брысь! –раздался знакомый голос.

Айна почувствовала облегчение. Только сейчас она поняла, что сжала ленту, которую вышивала в тот момент, когда мальчишеский голос достиг её ушей, до побелевших пальцев. Хорошо, что иглу не сломала! Щучьи косточки в её корзинке почти закончились.

–Вуокко!

–Что ж ты красная-то опять, Айна, подумаешь, мальчишки языками треплются. Покажешь вышивку?

Подруга долго всматривалась в ровненькие стежки. Живая и весёлая, Вуокко всегда внимательно относилась к Айненому рукоделию, отчего на сердце становилось тепло, да и не только ясным летом, как сейчас. Айна всегда давала ей рассмотреть работу, когда та просила: здесь ей было чем гордиться. Не то, что вечно растрёпанной косой. Что в ткачестве, что в вышивке не было девицы в округе, которая превзошла бы её искусностью.

–Как же у тебя ладно получается, Айнушка, сестрица. Да ещё и птицы! Как живые, сейчас петь начнут.

–Говорят, что павы поют как простуженные петухи, Вуокко, так что, надеюсь не начнут.

Девушки рассмеялись.

–Погляжу я вместо тебя, сходи лучше юбку надень, покрасивее. В Большой Дом, говорят, рунопевец приехал. И гадалка. Будет рассказывать, кто замуж раньше выйдет.

Айна засомневалась: ей вечером ещё козу доить, да уток кормить, да мало ли что ещё: когда живёшь одна, дела в доме никогда не кончаются.

–Да я сестру попрошу к тебе в избу сбегать на часок, её отец на праздник не пустит: мала ещё. А Анникки я уговорю, как-нибудь, ты же знаешь. Приходи.

Айна не очень-то любила танцы, да и кто первый выйдет замуж её мало интересовало. Ясное дело, что не она! А вот послушать песню и древнюю историю, которую обязательно привезёт рунопевец, она очень-очень хотела. Пусть утром ей некому было отпустить её плести ивовые венки да вешать их на берёзы, складывать костры, да плясать меж них под весёлые песни, скоро ярмарка разойдётся, она сможет немного порадоваться праздничному дню.

Родители Вуокко привечали Айну. Трудолюбивая девушка без семьи была частой гостьей в их доме, а сегодня она делила с ними ярмарочный стол. Мёд и льняные нитки, которыми торговала семья её подруги, соседствовали с белым полотном, скатертями и тонкой вышивкой, которую с упоением создавала Айна. Говорили даже, что бог небосвода её благословил, когда та родилась на свет. Так блестела её льняная ткань, так замысловата была её вышивка, так легко она придумывала новые мотивы для неё, хотя никто не осмеливался делать нечто подобное! Все девушки вышивали приданое, только Айна не копировала работы бабушек, а создавала нечто такое, о чём только слышала. А слушать дивные истории она очень любила.

Три дня уже шёл Виандей, праздник середины лета. Каждый год сюда со всей округи собирались гости в эту пору. Шумная ярмарка была Айне по душе. Кто-то торговал безделицами: бусами из смолы да деревянными погремушками. Кто-то привозил копчёную рыбу, соленья и мех. Иногда, заглядывали сюда гости совсем уж издалека. Тогда можно было посмотреть на скатный жемчуг, крупный и мерцающих как крохотные луны, на золотое шитьё и пёструю парчу, послушать рассказы о чужеземных странах.

Девушке нравилось это, правда, всё теперь имело привкус горечи: после того, как мама отправилась в страну, что зовётся Манала, навсегда оставив мир живых людей…

Конечно, мать не носила её под сердцем тридцать лет, как, порой, говорили в деревне. В семнадцать маму выдали замуж. Хилья была двенадцатым ребёнком в семье, оттого, приезжий охотник пожелавший взять её из отчего дома показался прекрасным женихом её отцу. Девушка отправилась в дом почти незнакомого ей мужа, жившего до того бобылём на опушке леса не питая особой любви к суженному. Меньше, чем через год дикий кабан поднял неудачливого охотника на клыки, оставив Хилью молодой бездетной вдовой.

Вдов в этих краях не любили. Похьёла – страна, где чтили заветы предков, а те явно говорили, что вдова принесёт несчастье всякому, кто возьмёт её в дом хозяйкой. Так и проживала Хилья свой бабий век одна, без мужа да семьи. Но через тридцать лет родилась Айна. По словам её матери, отцом её был хороший человек, проезжавший в ту пору в их краях. Больше девушка ничего о нём не знала, разве что, кучу нелепых сплетен и догадок соседей, кто же это был. Они-то не видели гостя Хильи, по суду местных, уже почти старухи. Тут ещё, вдруг, оказалась она способна носить дитя. Отсюда и глупая легенда о том, что беременность её длилась тридцать лет, точно у какой богини из древних сказаний. Только у них ребёнок выходил из утробы уже взрослым, мудрым и сведущим во всяких чудесах, а Айна была вполне обычной.

Ещё девочкой ей было суждено осознать ясно: её мать уже стара. Совсем скоро Мана позовёт её перейти через чёрную реку, а там будет ждать дивный остров Манала. Будет Хилья вновь девицей водить хороводы у корней Великого дуба с весёлыми подругами и не знать горестей, потому что добрее матери Айна не знала никого. Однако же, как бы она ни готовила своё сердце к неминуемому расставанию, когда пришёл час– оно всё равно разбилось. Год прошёл уже, а жгучая пустота внутри так и не заполнилась. То не дырка в льняном полотне – ниткой не заштопаешь. Анникки, бабушка Вуокко, говорила ей, что станет Айна сама матерью – боль поутихнет, потому что заботой о любимых такие горести лечатся. Верить в это было трудно.

Айна вернулась в старую свою избу да открыла писанный красными оленями сундук. Она выбрала юбку по настоянию подруги, покрасивее, из тех, что были частью её приданого. Тёмно-красная ткань по подолу была шита белой и зелёной нитью, она сама вышила этот замысловатый орнамент из листьев и звёзд когда не было ей и десяти, а теперь наряд был точно в пору. Полюбовалась девушка немного свадебным убором с крохотными жемчужинками на тонком узоре – единственной ценностью, что осталась ей от матери – и отправилась за порог.

В Большом доме людей было столько, что нетрудно было и потеряться. Праздник устроили бы и на улице, но сегодня Укко собирал грозовые тучи, а мало веселья, когда твой праздничный наряд промок до нитки. Были здесь и местные, и приезжие гости, и молодёжь, и сидевшие на скамьях вдоль стен старики. Глядя на толпу знакомых и незнакомых лиц, девушка почувствовала, как покалывает от волнения пальцы ног.

Весёлые танцы уже были в разгаре. Девушки и парни парами резвились посреди зала под простую мелодию флейт и трещоток. Вдруг кто-то схватил Айну за руку и втащил в самый центр мелькающих красных рубах и юбок. Это был Сампо, брат Вуокко, они ещё детьми вместе бегали в лес за морошкой, а теперь он был выше Айны на две головы.

–Молодец, что пришла!

В лице парня была искренняя радость и Айна улыбалась ему. Если бы был у неё младший брат – был бы это Сампо, с которым так весело кружиться под музыку! Да совершенно не страшно, если наступит она ему на ногу: братья-то на такие мелочи не обижаются.

Правда беспечная радость девушки быстро померкла, стоило лишь ей разглядеть в толпе того, кого искали её глаза с самого того мига, когда девушка вошла в зал.

Кауко был сыном кузнеца. Не было парня столь же славного, да столь видного. Много раз Айна, стыдясь собственных мыслей, задумывалась каковы на ощупь его светло-русые волосы, мечтала, как бы славно было бы жить в его доме, в семье, где все всегда были так дружны и веселы, где каждый был при деле. Все в семье Кауко имели ремесло: мужчины трудились в кузне, женщины растили лён и делали красные гладкие нити для вышивки. Как бы славно Айне жилось вместе с ними!

Сейчас Кауко танцевал с Элли. Говорил ей что-то на ходу, а та – звонко смеялась. Айна с досадой узнала ткань из которой была пошита белая рубашка девушки. Уж очень хорошо она помнила, как ждала восьмой день прибывающей луны, чтобы вынести полотно на снег…

Затихла музыка, в центр зала вышел незнакомец. Борода его была седа, но немощным он не выглядел. Оттого, трудно было сказать сколько ему лет. Было в нём что-то от птичьего рода, Айна не могла сказать, что именно. Он назвался Аарном и принялся петь. Он играл на кантеле, и дрожащим звукам струн вторил голос рунопевца[1].

Его песня рассказывала о сотворении мира, о деве, упавшей с небес, об утке, что свила гнездо на её колене, о морских волнах, что несли её куда-то много лет…

Эту историю Айна знала, но ей не было скучно. Однако, в самой середине песни, девушка почувствовала, что что-то не так. Она обернулась и увидела, как незнакомка с жуткими чёрными глазами и кожей смуглой как рябиновая кора смотрит прямо на неё. Женщина поманила её к себе. Айна сама не знала, отчего вдруг послушно пошла в её сторону.

–Хочешь, назову тебе имя твоего жениха, девица, – спросила та шёпотом, стоило лишь Айне подойти.

Так это была та самая гадалка, о которой говорила Вуокко. Невольно, Айна посмотрела в ту сторону, где стоял Кауко. Элли всё ещё была рядом с ним.

–Нет, госпожа, благодарю тебя за любезность, – ответила Айна.

–А если я скажу, что вижу в тебе кровь древнего народа, о силе которой ты даже не ведаешь, захочешь меня послушать, девица?

Всё померкло: и свет, и музыка, и голос рунопевца. Внутри как будто разом всё покрыла корка льда, а ноги приросли к месту.

–У меня нет денег, – сказала Айна, почти с досадой.

–Ленты, что покрыла твой лоб, будет достаточно.

Налобная лента Айны, та самая, которую она вышивала днём на ярмарке, была простой вещицей. Пара знаков солнца, да две танцующие птицы в самой середине. Красиво, но девица сделает таких ещё сотню и без особого труда. Она сняла ленту и протянула её предсказательнице.

–Славная работа, славная, – сказала женщина.

Спрятав ленту в карман фартука, гадалка молвила:

–Таких как ты и я немного на земле, девица. В тебе течёт кровь калева, а значит, родом ты от богов и можешь творить чудеса. Слушай, не прерывай меня. У каждого из нас своё чудо. Я вижу то, что сокрыто, Аарн – песней может менять всё, что видимо. Ты же дело особое, чудо в твоих умелых руках, девица. Запомни: стоит лишь тебе чего-то пожелать, пожелать по-настоящему, прислушаться к себе в поисках нужного символа, а потом сесть за работу свою, большую или малую – всё сбудется лишь завершишь ты сплетать нити.

Сердце заколотилось точно раненное. Ах, как же страшно это звучало! Щёки и уши Айны горели. Она ведь обычная, обычная девушка! Мать не носила её в утробе тридцать лет, не дано ей как в сказах рунопевцев творить волшебство, да как же это! Лучше бы и впрямь она спросила у гадалки имя жениха, да поплакала, услышав, что замуж никогда не выйдет.

Девушка выбежала прочь из залы, даже не попрощавшись. Ей нужно было вдохнуть вольный воздух, ощутить ветер, полный аромата близкой грозы, пробежать привычной дорогой, да запереться в маленьком доме, где прошло её детство.

Лишь под утро Айна смогла уснуть ненадолго. Ей снились предсказательница и рунопевец, обернувшиеся красными птицами.

Сон, вязкий, как болотная грязь, оставил чувство неминуемой беды. Открыв глаза, она поняла: надо поговорить с гадалкой, расспросить хорошенько. Девушка бежала к Большому дому так спешно, что утренний воздух стал колоть её грудину изнутри.

В Большом доме она застала лишь вдову Хельми, которая мела полы.

–Не знаешь ли ты, где ночуют вчерашние гости: рунопевец и гадалка?

–Опоздала ты. Велма и Аарн отправились ещё засветло в дорогу. Что ж тут дивиться: жизнь у них такая, много где поспеть нужно…

В тот день Айна сама была не своя. Будто в дрёме доила она козу и кормила гусей да уток, всего пару раз провела гребнем по спутанным волосам, а шитый зелёной чужеземной нитью поясок завязала поверх фартука кое-как.

Не приносила ей привычной радости и ярмарка, хотя сегодня Айна наметила поискать себе нитей да костяных игл для работы.

К вечеру усталость навалилась на неё беспощадной ношей, а вместе с ней – все горькие думы, которые она старательно гнала прочь в более лёгкие дни.

Она вспоминала мать, своё бедное детство, вспоминала первые свои пялы и восторг, который испытала, когда три маленьких стежка сложились в простую звёздочку, белую на красном лоскуте. Вспомнила и страшную ночь, когда уже не встававшая с постели несколько недель мать отправилась в царство, где растёт Великий дуб. Айна плакала, и в пустоте маленькой избушки как никогда чувствовалось страшное её одиночество.

На второй день она пыталась забыть обо всём, что сказала ей Велма, гадалка с тёмными глазами, и на третий день. Виандей прошёл, гости засобирались в обратный путь, а кто-то даже условился прислать сватов по осени. Глядя на волокуши да приземистых лошадок, Айна вспомнила: есть и среди местных кому поведать, как творить чародейство.

В еловой роще за полем у реки, куда по весне выгоняли коз, жила Акка. Дурная слава ходила за одинокой женщиной, да и за местом, где она обитала. Ею, порой и детей по вечерам пугали, мол придёт трёхглазая Акка и шепнёт тебе на ухо слово ужасное, если не будешь старших слушаться.

Однако, говорили и то, что была она из рода калева, а значит, коль сойдётесь в цене, много она полезного может сделать для удачливого просителя.

Ещё три дня Айна всё думала о своей печали, каждый день она почти уговаривала себя рассказать всё подруге или бабушке Анникки, каждый день она не решалась этого сделать. Костяные иголочки ломались в её руках одна за другой, работа плохо шла. Даже домашняя птица начинала волноваться и бегать по двору, стоило Айне появиться: чуяла неспокойную душу.

В конце концов, Айна поддалась искушению, хоть какая-то часть её сердца противилось идти в еловую рощу на встречу с не любезной колдуньей. В тот вечер, лишь первый ночной туман пополз по льняным полям, да заглянул в сонные дворы, девушка открыла свой писанный красными оленями сундук с приданым. Выбрала она лучший рулон полотна, что лежал там. Белый лён, ровный, прочный и тонкий, слегка блестел в лунном свете. Ладная вышла ткань. Ношу свою завернула она в тряпицу попроще и отправилась в путь. Летом ночная темнота в Похьёле не была непроглядной, больно сильным было солнце даже когда минул Виандей.

Она шла, и сердце её колотилось от страха. Шла по укрытому туманом пастбищу, по лесной тропинке. Низкие еловые ветви цеплялись за её юбку, а хвоя путалась в волосах. Вот и тропинке конец. Двор на поляне ничем не отличался от других небогатых жилищ их деревни. Ни козлиных черепов над входом, ни деревянных идолов у шатких ворот.

Хозяйка дома не спала, но и приветливой назвать её было сложно.

–Чего пожаловала, безотцовщина? – грубо спросила она.

Айна с трудом подавила дрожь, а глаза невольно метнулись к желтоватой коже лба колдуньи. Это от неё не укрылось.

–Глаз там ищешь? Не разучилась ещё верить в бабушкины сказки? Или тебя и впрямь мать носила тридцать лет?

Девушка почувствовала, как горят щёки, а Акка рассмеялась. Смех её был совершенно обычным, но до того неприятным, что девице захотелось мигом выскочить за порог и бежать до самого дома без оглядки.

Через силу Айна поклонилась, так низко и почтительно, как только могла.

–Совет твой нужен, добрая хозяйка, да и подарок для тебя у меня есть.

Женщина усмехнулась.

–Речи-то какие: «добрая»… Выкладывай зачем пожаловала в поздний час, а на подарок твой я погляжу.

Айна рассказала о странных словах странницы Велмы, рассказала и о том, как испугалась их по глупости, да как жалеет, что не расспросила, как именно ей исполнить своё желание. Всё это изрядно позабавило колдунью. Полотно она рассматривала долго.

–Работа славная, ничего не скажу, хорош подарок… Да ладно, вот тебе слова, за которыми ты явилась.

Коли впрямь мы с тобой одного рода и в тебе течёт кровь калева, советы тебе, курочка, не нужны. Это внутри тебя, в твоём сердце, в твоей душе, в твоих снах и жгучих, как солнечный зной, желаниях. Слушай себя внимательнее. Тот голос что нашептывает тебе по ночам, как должны выглядеть заморские птицы на вышитых лентах, знает куда больше, чем можешь ты себе представить. Калевы дети все обладают этим незримым советчиком. Мне он рассказывает, как составить зелье, что выгонит нежеланный плод, вылечит скотину или усилит ток молока у старой козы. Тебе, может, он и подскажет, что нужно делать.

Коли слушать себя ты не привыкла с тем доверием, которое нужно, вот тебе моя мудрость: пей травяной отвар перед сном. Нужных травок много. Пойдёт хвощ, что растёт на недобрых болотах, подойдёт и бурьян, выросший в месте, где погиб человек, да крапива с погоста, но собирать её нужно на растущую луну.

А теперь брысь отсюда, дочь калева, пока я добрая.

Просить Айну дважды не нужно было: ноги решили бежать вперёд веления хозяйки.

На следующий день Айна взяла корзину и пошла к топкому болоту. На самой его окраине она собрала болотный мох и хвощи, набрала она и грибов да ивовой коры, чтобы коли встретится кто на пути – не спрашивал почему в корзине девушки бесполезная мохнатая трава.

Мысль о том, чтобы собирать кладбищенскую крапиву или могильный бурьян приводила девицу в ужас, оттого, в глиняном горшочке варилась только болотная трава, да и ничего больше.

К вечеру, девушка выпила странный отвар, а по утру сама подивилось тому, что теперь ведала.

Знание это будто бы ожило в ней как забытое воспоминание. Красный петух вставал пред мысленным взором вышитый на белом льне, окуренном дымком кедровой смолы. Чистая радость заполнила сердце девушки: вышьет она рубаху да подарит милому, а тот захочет взять её в дом свой и назвать женой. Всё было так просто и понятно, что даже былые страхи позабылись. Работа долгая предстояла, да нельзя было никому о ней говорить, но сердце Айны теперь трепетало. Как близко было счастье, довольство и конец одиночества!

Думала Айна о сыне кузнеца, о русых его волосах, о доме, куда войдёт невестой, об очаге, которому станет хозяйкой. Думала она об этом и так и сяк, выбирая крепкие нити, готовя костяные иглы и сшивая меж собой кромки белой ткани. Просторную мужскую рубаху она вышивала на рассвете, когда солнце уже заглядывало в окошко её избы, но деревня была сонной и тихой. Днём она делала всё как обычно, вышивала рушники да ленты.

Каждый стежок приближал её к заветному. День тянулся за днём, утро за утром. Вот уж красный петух заплясал на белой рубахе, точно живой, вот уж ворот покрылся алым узором, а берёзы на границе льняных полей тронула золотом ранняя осень.

До конца работы оставалось совсем немного! Тут и случилась беда.

Раз в дневную пору вошла в её избу мать Элли. Та сияла, точно утренняя звёздочка. С ниткой речного жемчуга она обратилась к Айне. Вышей мол, курочка, свадебный рушник, да покраше, платой тебя не обижу. Скоро уж свадьбу сыграет дочка моя, да Кауко, кузнеца сын. Приходи на свадьбу, да на девичью вечёрку, будешь славной гостьей.

Лишь дверь закрылась, будто свет дневной померк в пустой избушке.

Айна стояла, как каменная, ни жива, ни мертва, но некому было спросить у неё, что случилось, отчего так побледнели губы, отчего померк светящийся ожиданием счастья взгляд. Вдруг, злоба загорелась в её сердце, какой раньше девушка и не чаяла. Она вспомнила и колкие слова, которые неслись вслед за ней в детстве, и голодные зимы, и снисходительные взгляды красавиц-подруг. Сколько обиды скопилось в сердце сироты-безотцовщины! И вся она теперь рвалась наружу, точно дикие пчёлы из растревоженного улья.

Айна схватила корзину, куда бережно утром складывала почти законченную рубашку. Она, и нити, и лоскутки льняные полетели в топившийся этим пасмурным днём очаг. Бессильные слёзы катились по девичьим щекам.

Она ещё не ведала: лишь пламя коснулась красного петуха, вышитого алыми нитями ловким стежком, на той стороне льняного поля, в другом конце деревни, где стояла старая кузница, вспыхнул пожар.

[1] Рунопевец- название странствующего актёра, исполняющего руны (легенды в форме песен). Часто народная молва наделяет их волшебными силами.