Серое

«Матиз» опять чуть заметно, но от этого не менее предательски рыскнул влево, на встречку. Эти вкрадчивые, исподтишка попытки неповиновения раздражали Виктора, и он ударил кулаком по рулю, как по холке норовистой лошади. Смирно, зараза! «Матиз» выровнялся, успокаивающе урча мотором, но Виктор знал, что это ненадолго. Ещё восемь месяцев выплачивать кредит за этот бюджетный вариант, на котором нормальному мужику и показаться стыдно, а уже ни на что не годится! И погода опять подвела, впрочем для уральской зимы это в норме. Мокрый не то снег, не то какая-то липкая пакость трюхал с неба, ухудшая и без того плохую видимость в опускающихся сумерках. К счастью, дорога была пустынна, этот участок Серовского тракта вдали от больших городов никогда не мог похвастаться оживлённым движением.

Виктор скосил глаза на магнитолу. Нет ещё пяти часов, а уже темнеет. Или виной тому снежные тучи, мокрыми серыми животами нависшие почти над самыми верхушками деревьев? Лес, ещё более серый и мокрый, чем тучи, тянулся без конца по обе стороны дороги. Сумерки залегли между стволами и ждали момента, когда можно будет выплеснуться на асфальт. Хотя какой асфальт? Каша из снега и грязи, вылетающая из-под колёс. По возвращении придётся заезжать на мойку.

Виктор ещё раз ударил по рулю, и «Матиз» как бы в отместку снова рыскнул влево. Дрянь, а не машина. И погода дрянь. Почему он не может жить на юге? Почему должен восемь месяцев в году смотреть на эту серость? Где родился, там и сгодился. Только на что он сгодился? Работа грузчиком на складе, куда по молодости пристроился на время (пока ищу что получше, ага), а теперь ему уже тридцать два года... Ну а что остаётся, если нет в этой глуши особого выбора работы? А деньги нужны и на кредит, и на квартиру, и на детей, и на Анну, будь она неладна со своим самачьим инстинктом. Не нужно было оставлять второго ребёнка. Куда в двухкомнатную хрущёвку, к тому же принадлежащую Анькиной матери, которая и живёт с ними? Да только и сама Анька, и её мать-мегера подняли такой вой, когда Виктор предложил избавиться от неожиданной беременности, что легче было замолчать, чем выслушивать. Сволочь, эгоист, не мужик, — самые вежливые эпитеты, которыми его наградили. А что в итоге? Анька со второй спиногрызкой сидит дома, мать там же, и некуда спрятаться, чтобы не видеть их рож. Упрёки, обиды, а на что? Не хватает денег, так он и так с работы не вылезает. Не уделяет внимания детям, а когда? Если приходишь домой и желание только пожрать и забиться под одеяло до следующего утра. Не ласков с женой. А когда она была последний раз ласкова с ним? Когда истериками и упрёками заставила примириться с появлением второго ребёнка на его шею? Сама в итоге став квашнёй с вечно недовольным лицом. «Ты меня не любишь и не хочешь!» А как можно хотеть это рыхлое тело в халате, который едва сходится на выпирающем животе? Виктор передёрнул плечами, вспомнив отвисшую грудь и покрытую растяжками кожу. И ведь было бы ради чего! Двух девок родила, а он-то всегда мечтал о сыне. Теперь сына уже не видать. Третьего ребёнка они не потянут при всём желании. Денег и так еле хватает сводить концы с концами.

Тридцать два года. А в жизни полная безысходность и серость, как эта слякоть перед лобовым стеклом. Аньку не бросишь, какая бы она ни была, всё-таки не совсем он сволочь и эгоист, да и дети, хоть и девки, а свои, родные. И потом — куда он пойдёт? Квартира не его. Возвращаться жить к матери, в деревню, в покосившийся дом, значит остаться совсем без работы, превратиться в копающегося на огороде и рубящего дрова бобыля, живущего на старушечью пенсию. Искать новую жену? Виктор вздохнул. Что бы он ни думал про запустившую себя Аньку, но и сам уже не тот поджарый парень, каким был до свадьбы. И животик из брюк выпирает, и спина ссутулилась, и волосы уже начали выпадать. Кому он нужен, да ещё без гроша? Какая женщина позарится на зарплату грузчика в Мухосранске? А ведь было, всё было, и куча планов, и амбиции, и мечты, была и энергия для их воплощения. Всё растворилось в вязкой серости быта, провинциальной трясине, безденежье... Недели, месяцы, годы, и тускнеет мир, и уходит задор, и смешливая девчонка, которой рвал цветы с чужих палисадников, превращается в брюзжащую неопрятную бабу, и дети похожи на неё, а не на тебя...

«Матиз» снова капризно ткнулся мордой влево, и заслужил очередной удар по рулю. Ничего, ещё какой-то час езды и Виктор на месте. Деревня, в которой родился. Старый бревенчатый дом. И такая же старая мать, в поблёкших глазах которой, кажется, застыл вечный упрёк. Потому и эта обязательная раз в месяц поездка к ней не радует. Впереди тягостное чувство вины (не оправдал, не стал, не выбился), бесконечные рассказы о соседях и жалобные просьбы привезти в гости внучек. А как скажешь, что Анька с тёщей не разрешают везти девок к живущей у чёрта на куличках бабке?

Виктор заметил, что снаружи прояснилось. Снег перестал. Света это не добавило, наоборот, вечерние сумерки сгустились ещё больше, но без мельтешения снежинок в воздухе видимость улучшилась. Только на что смотреть? Бесконечная грязно-белая дорога и мокрый унылый лес вдоль неё, между деревьями которого уже воцарилась почти ночная темнота. Представив, как там сейчас промозгло и неуютно, Виктор передёрнул плечами.

Пару дней у матери. Запасти дров, привезти картошки, что-то подколотить, подкрутить. И обратно. К Аньке, к тёще, к непохожим на него дочерям, в пропахшую детской присыпкой хрущёвку. Виктор вдруг ощутил такую беспросветную тоску, что глухо, как от боли, замычав, сунулся лицом в руль, да так и замер, зажмурившись, ожидая, когда отпустит сжавшая сердце стылая рука.

«Матиз» дёрнулся влево.

— Ты ж гадина!... — не помня себя от боли, от ярости, от беспросветной серости, и где-то безумно радуясь поводу выплеснуть злость, Виктор, выпрямляясь, оторвал от руля руку, сжал в кулак, занёс... и снова зажмурился, на этот раз от нестерпимо яркого света. От двух безжалостных глаз-фар, со злым любопытством заглянувших в салон «Матиза» за миг до удара... ...Виктор редко утруждал себя чтением, но смотрел телевизор. Несколько раз попадались ему фильмы про души людей, которые умерли. И почему-то эти души, покинув тело, какое-то время не могли понять, что с ними произошло. Виктор понял сразу. Да и не сложно это оказалось сделать, увидев со стороны свою почти ещё новую машину, превратившуюся в груду смятого металлолома под кабиной тяжёлого «МАНа».

Он растерянно стоял посреди дороги, прямо в грязной слякоти-снеге и смотрел на то, что осталось от его «Матиза», от своенравного «Матиза», за который нужно ещё восемь месяцев выплачивать кредит... или уже не нужно? Водитель «МАНа», буквально выпавший из распахнувшейся дверцы, застыл, обхватив голову руками. Так они и стояли, двое мужчин, так неудачно встретившихся на бесконечной пустой дороге, один живой, другой — мёртвый.

Виктор не чувствовал холода и сырости, как не чувствовал и порывов ветра, от которых качались ветки деревьев, вплотную подступивших к дороге. Две машины застыли прямо на разделительной полосе, и непонятно было, то ли это «МАН» занесло, то ли «Матиз» в этот раз вильнул сильнее обычного. Да и какая теперь разница? Пусть разбираются вот эти бравые парни в жилетах цвета позеленевшей канарейки, которые подкатили на место происшествия с воем и мигалками. Почти сразу, но почему-то с другой стороны подоспела «скорая», тоже сверкающая, но без сирены. На дороге стало светло и почти уютно. Сине-красные проблески маячков напомнили Виктору перемигивание ёлочных гирлянд.

Виктор не ощущал времени, так же как холода и ветра. Люди на дороге суетились, те, кто приехал на «скорой», чем-то поили водителя «МАНа», те, кто в канареечных жилетах, фотографировали место происшествия, о чём-то деловито переговаривались. Но Виктор не смотрел на них, он не сводил глаз со своего «Матиза». «Матиз» тоже умер, но он умер как-то сразу и совсем. Его здесь уже не было. А Виктор был. Стоял на том же самом месте, никому не видимый и никому не нужный. Стоял, глядя на свою машину, словно этот взгляд, как натянутая пуповина, ещё как-то связывал его с утерянной жизнью. И было очень страшно разорвать эту связь, ведь Виктор уже знал, что последует дальше.

Сумерки вокруг приобрели тот неопределённый цвет, в котором теряются другие краски, и всё начинает казаться одинаково серым. Даже свежевыпавший снег уже не сияет белизной, он просто менее серый, чем всё остальное. А самое серое здесь — лес. Тёмно-серые, почти чёрные стволы деревьев, менее серое переплетение веток, просто серая хвоя елей. И путь Виктору лежит туда.

Не будет ему реки Стикса с ожидающим в лодке Хароном, не будет чёрного туннеля и ослепительного света впереди, не будет рая среди облаков и радуг, не будет даже разверзшейся земли под ногами и адских котлов. Только бесконечный серый и мокрый лес, который всю дорогу заглядывал в окна его машины, терпеливо ожидая. Из серости вышел, в серость уйдёшь.

Виктор с трудом оторвал взгляд от своей машины, в последней надежде посмотрел на небо. Небо молчало. Там никого не было. Он развернулся, тяжело зашагал на обочину. За его спиной люди в жилетах цепляли трос к «Матизу», и Виктор не хотел смотреть на то, что появится из-под «МАНа». Он вспомнил уютное тепло салона, бормочущее из магнитолы радио, мягкий полусвет приборной панели, и запоздало пожалел о том, что не насладился напоследок этими простыми радостями.

Лес приблизился вплотную, навис, потянулся навстречу щупальцами теней. Поравнявшись с первыми деревьями, Виктор оглянулся. Люди, живые люди, тёплый свет фар и праздничное мигание маячков. Дорога, убегающая в обе стороны, вливающаяся в другие дороги, которые ведут к городам, разным городам, большим городам, в которых Виктору так и не довелось побывать. И не доведётся. Это были уже не его города и дороги, его был теперь только серый мокрый лес.

Виктор опустил голову и шагнул вперёд. Просто ещё одна тень слилась с другими сумеречными тенями. Лес молчал. Снова пошёл снег.