Серое и черное

Каждый увидит своё.

Каждый будет прав.

И каждый будет неправ.

— Просыпайся!

Он недовольно заворочался на скрипучей панцирной койке, выбросил наугад жилистую руку в поисках гада, прервавшего и без того беспокойный сон. Пальцы зацепились за ветхую ткань, и он дернул руку к себе.

— Эй, приятель! — жалобно проскулил тот же голос. — Ты чего? Ты это брось, сам просил разбудить тебя на рассвете!

Он нехотя расслабил пальцы, и тот, другой, сделал два шаркающих шага назад.

Приоткрыв один глаз, он осмотрелся. Все было по-прежнему – бетонный кубрик восемь на восемь на три. Ряды трехярусных нар с сопящими серыми телами, в углу выгородка с толчком и умывальником. С противоположной стороны массивная железная клепаная дверь.

А рядом с его койкой стоит высокий сутулый зэ-ка в потрепанной робе и выжидающе, с тревогой смотрит.

— Пора? — задал он вопрос то ли себе, то ли Сутулому. И сам же ответил: — Пора.

Сутулый поправил круглые очки на горбатом носу:

— Ты твердо решил? Никто так и не знает, что там. И что случилось со всеми, кто делал это до тебя.

— Сколько ты здесь? — вопросом на вопрос ответил он.

Сутулый пожал плечами:

— Уже не помню. Иногда кажется, что всегда.

Он вздохнул:

— И мне – кажется. Кого ни спроси — всем кажется. Но это же нереально!

Скрежетнув сеткой под комковатым матрасом, он спустил ноги на холодный пол. Наощупь сунул их в грубые боты. Роба на нем была точно такая же, как на сутулом.

— Долго до побудки? — спросил он у Сутулого.

— Вот-вот. Столовка уже работает.

— Пойдешь?

Сутулый неловко снял очки, протер их вытертой полой робы и неуверенно кивнул.

Они вдвоем вышли из кубрика в длинный мрачный коридор, аккуратно открыв тонко скрипнувшую тяжелую дверь. В этом месте вообще все скрипело, скрежетало, гремело и стучало.

В неуютном помещении столовой их встретили ровные ряды простецких столов, уставленных перевернутыми табуретками. Еще никого не было, но едва они пересекли порог, по Тюрьме разнеслось клокотание утренней сирены. Скоро тут станет шумно.

Раздача, как всегда, встретила их глухой рамой в стене кухни, внизу которой через щель подавалась еда. Кто готовил, кто подавал, и что вообще за этой рамой и стеной, никто не знал. Да и особо не хотел знать. В этом месте быстро пропадал интерес ко всему.

Но не у всех.

Когда они с Сутулым уселись за крайний столик, сняв себе по табуретке и расставив щербатые тарелки с жидким супом и железные кружки с мутным несладким чаем, в столовую начали входить разбуженные сиреной зэ-ка. Сутулый сгорбился и начал быстро работать ложкой, а он подтянул поближе принесенную с собой от раздачи хлебницу, и перед тем, как съесть невкусный суп, сложил рядом с тарелкой высокую стопку из кусков серого хлеба. Выхлебав тарелку, он не прикоснулся ни к одному из них. Кто-то, проходя мимо, попытался хапнуть кусок из стопки, но он грубо прихлопнул чужую ладонь к столешнице. Ворюга что-то злобно прошипел, но встретив его прямой взгляд, попятился и ушел к раздаче.

В пару глотков выпив чай, он сгреб хлеб и сунул его за пазуху, где не так давно вшил большой внутренний карман. С шумом отодвинул табуретку, сгреб посуду и понес сдавать. Грязную посуду ставили на бесконечный транспортер, который утаскивал ее в безликое окошко с тяжелой бахромчатой шторкой. Рядом с окошком была подвешена жестяная раковина с краном. Он достал из кармана главную свою ценность – плоскую фляжку, которая была с ним с того самого мгновения, как он осознал себя в Тюрьме. Набрал пахнущей ржавчиной воды.

— В беглецы решил податься, значит? — раздалось за спиной. Он обернулся и увидел Гриву за ближайшим столом. Тот, окруженный своей командой, внимательно смотрел ему в глаза. Грива был одним из самых давних обитателей Тюрьмы, авторитетом. Но даже он не помнил ни когда сюда попал, ни за что. Впрочем, он этим особо не заморачивался, так как вполне удобно устроился и занимал в иерархии заключенных заметное место.

— Отсюда надо уходить, — глухо ответил он. — Я не понимаю, что мы все тут делаем. Я не понимаю, кто меня сюда закрыл и для чего.

— Я видел немало таких, как ты. Мне думается, их судьба была незавидной. Но наши понятия обязывают не мешать, — он вдруг широко ухмыльнулся. — Парни, сегодня у нас опять будет «кино». Давненько не показывали ничего интересного.

Обступившая авторитета компания разразилась гавкающим смехом.

Он, пряча тоску в глазах, двинулся к выходу. Из лениво шевелящейся толпы заключенных вынырнул Сутулый. Он юркнул в коридор вслед за ним и засеменил рядом.

— Может, не будешь уходить? — с затаенной надеждой спросил Сутулый. Его можно было понять. Он был, наверное, единственным, кого Сутулый мог назвать другом. Единственным, кто мог защитить беспомощного, плохо приспособленного к тюремной жизни очкарика.

Но даже этот рохля не хотел сбегать!

После завтрака наступало время прогулки. Колонны заключенных потянулись к выходам из корпусов.

Людским потоком их вынесло под вечно серое небо. Сколько он себя тут помнил, никогда не видел солнца. Только расплывчатое неяркое пятно где-то за бегущими полосами низких облаков.

Двор Тюрьмы был исполинским, как и все строения, его окружающие. С четырех сторон его замыкали бурые стены, с едва заметным уклоном вздымающиеся ввысь не меньше чем на сотню метров. При этом дальняя стена была едва заметна тонкой полосой в утреннем тумане. У подножия стен многослойным пунктиром выстроились ряды массивных пятиэтажных бараков, соединенных приземистыми кирпичными переходами. Из бараков тянулись бесконечные людские ленты. Они растекались во все стороны — по ближним спортивным площадкам, бетонным дорожкам, беседкам. Часть людей собралась в рабочие бригады и принялась за наведение порядка.

Он в который уже раз поразился полному отсутствию здесь, внизу, конвойных. Заключенные вели полностью самоорганизованную жизнь. Внутри стен, по самым скромным подсчетам, находились десятки тысяч человек в серых робах — и ни надзирателей, ни обслуживающего персонала. И это почти ни у кого не вызывало вопросов. Обитатели Тюрьмы, не знающие, за что наказаны, гуляли, ели, спали, играли в спортивные игры, посещали тюремную библиотеку… жили практически обычной жизнью. Здесь были заперты не только мужчины, но и женщины, пусть и в отдельных корпусах. Случались встречи. Но в Тюрьме не было и не появлялось детей.

Он как раз был из тех, кто поначалу больше времени проводил в библиотеке. Много читал и много думал. Он не мог вспомнить, когда тут очутился, не мог вспомнить своего прошлого. Попытки разбудить воспоминания приводили лишь к приступам мигрени. Книги тоже не давали ему ничего – это были обычные всем известные издания мировых классиков и бестселлеров на всех возможных языках. Тогда он начал изучать окружающее его общество.

Первое, что бросалось в глаза – низкая агрессия. Казалось бы, сама среда должна способствовать конфликтам, и они случались. Но не так часто и сильно, как могло бы быть. Для себя он просто решил, что им в еду добавляют некий препарат, корректирующий поведение заключенных и, возможно, снижающий в том числе и их половые потребности. Ему вообще не очень хотелось глубоко задумываться над этим, в нем крепло лишь одно желание – сбежать из этого проклятого, усыпляющего места.

Среди зэ-ка ходили истории о тех немногих, кто горел таким же желанием, что и он. Он тщательно собирал эти истории и выписывал в найденный в библиотеке маленький блокнотик. Путь был только один – по стенам вверх. Что там наверху, никто точно не знал, и оттуда еще никто не возвращался.

Он задрал голову вверх. Внизу конвоя не было, но кто-то точно был на стенах. Через равные промежутки тюремные стены были увенчаны короткими башенками с коническими крышами. А между башенками безмолвно и неподвижно стояли черные фигуры. Отсюда, снизу, они казались едва заметными штрихами, и если бы они иногда не перемещались в сторону башенок, их можно было бы вообще счесть чем-то неживым. Движение всегда происходило в полдень, и всегда строго по часовой стрелке. Фигуры достигали башенок, и час после на стенах никого не было. Потом они выходили с противоположной стороны и вновь занимали свои посты. Этот порядок не менялся никогда на его памяти.

И именно на это опирался план побега.

Сопровождаемый Сутулым, он двинулся от бараков к бетонной полосе, огромным кольцом улегшейся внутри стен Тюрьмы. Его раньше мучала идея пройти по этой дороге полный круг, но судя по всему, этот путь невозможно было завершить за световой день. А отбой все заключенные обязаны были встретить в бараках. Это правило соблюдалось беспрекословно, и о его нарушителях никто никогда не слышал. Поэтому он исследовал пространство на несколько километров в обе стороны от своего барака, убедился, что везде всё одно и тоже, словно размноженная фотография, и закрыл для себя и этот вопрос.

С обеих сторон дороги были редко установлены грубые твердые скамейки для отдыха. Они пересекли дорогу и уселись на скамью. Сутулый грустно опустил взгляд себе под ноги, а он ожидающе уставился на одну из едва заметных черных фигур на стене перед ними. Периферийным зрением отметил, что у ближайших скамеек начал собираться народ. Будущие зрители, жаждущие отвлечься от не богатой событиями серой тюремной жизни.

Кроме утреннего и вечернего рева сирен никаких часов тут не имелось. Поэтому ему пришлось изо дня в день учиться определять время по мутному белесому пятну, скрытому бесконечными полотнищами туч. Теперь оставалось набраться терпения и дождаться, когда оно почти повиснет в зените. Именно в этом момент начнется «пересменка».

Сегодня ожидание было особо муторным. Он чувствовал кисловатый запах хлеба из-за пазухи, бедро холодила фляжка с водой. Чтобы чем-то занять руки и избавиться от тяжелых мыслей, он снял ботинок и вытащил из-под стельки давно заготовленную заточку, сделанную из случайно найденного в рыхлой земле за бараком кривого ржавого гвоздя. Вверх он полезет не безоружным. Взяв небольшой обломок бетона из-под скамьи, он принялся с шорохом шлифовать об него и без того сверкающее лезвие.

Сутулый сделал несколько попыток заговорить с ним, но каждый раз судорожно затыкался, встретив его взгляд. Группки заключенных вокруг начали все сильнее шуметь, недовольные затягивающимся ожиданием, ведь он не посвящал никого в свой план. А он ждал.

Наконец он решил – сейчас. Светило все ближе к высшей точке своего существования, а ведь нужно преодолеть еще сто метров почти отвесной стены. Он встал.

Заключенные одобрительно загудели. А Сутулый, сгорбленный и будто постаревший лет на десять, остался молча сидеть, все так же глядя себе под ноги.

Он пошел к стене. Он готовился к этому несколько лет. Сто метров вверх по выщербленным кирпичам – это не сто метров пути от крайнего барака до стены. Тренировки были изматывающими, но результат позволял надеяться, что этот путь он осилит, пока стены будут без охраны. А там будь что будет.

Он шел, а последовавшие за ним зрители в серых робах принялись гулкими хлопками отбивать каждый его шаг. Он не оглядывался, но чувствовал спиной, что их становилось все больше и больше. Заключенные с жаром провожали очередного отчаянного, чтобы потом вновь на годы погрузиться в полусонное состояние.

У стены он оказался один, зрители замерли у стены ближайшего здания. Закатав рукава, плотно затянув шнурки на ботинках и проверив, чтобы скудные припасы не вывалились по пути, он с легким замиранием сердца коснулся стены.

Мир не рухнул. Стена молчала. Никто не стрелял, не кричал, не мешал. Тогда беглец нащупал наиболее торчащий кирпич над собой, упер носок ботинка в стену и подтянулся. Стена имела небольшой положительный уклон, и это помогало, он ложился грудью на кирпичи и волок себя ввысь. Ровной стена казалась лишь издали, в ней хватало выбоин и выступов, чтобы уверенно двигаться, не опасаясь упасть.

Главное, не смотреть вниз. Это правило он вычитал в одной из библиотечных книг и сейчас повторял и повторял, как мантру. Теперь есть только путь вперед, за спиной лишь пустота.

Светило застыло в зените. Сейчас настенная охрана идет в свои башенки, чтобы на один час оставить заключенных наедине с собой. А облака становились все ближе и ближе.

К середине пути на пальцах выступила кровь из-под стертой кожи.

Когда край стены наконец стал явно заметен, мышцы начало сводить судорогами. Тело стало невыносимо тяжелым, словно камень, а дыхание тяжелым и хрипящим. Он на несколько минут остановился отдохнуть, распластавшись по стене как распятая лягушка, воткнув окровавленные пальцы и стертые ботинки в крошащиеся кирпичи. Хотелось пить, но фляжка в кармане штанов была сейчас столь же недоступна, как клубящиеся тучи над головой.

От усталости его начало клонить в сон, и он чуть не сорвался. Упрямо тряхнув головой в облаке кирпичной пыли, он потащил себя к краю стены.

Последние метры он совершенно не запомнил. В памяти остались только звериное желание жить и ненависть к проклятой Тюрьме, тянущей его за ноги вниз, в пропасть.

Измученный, исцарапанный, в кровавых пятнах и кирпичном крошеве, беглец перевалился через казавшуюся уже неприступной грань, перекатился на спину и зажмурился. Лицо обдувал свежий ветер, и со сладостью этих воздушных струй, наполнявших его легкие, не могло сравниться ничто на свете. Он зашелся в негромком, клекочущем смехе.

Он сделал это!

Но недолгую радость оборвало осознание, что охранник из башни скоро отправится на свой пост. Мышцы болезненно заныли, когда он, оттолкнувшись руками, заставил свое тело встать. Стена оказалась в несколько десятков метров шириной, и с той, другой стороны огороженной сплошным барьером. А сторожевые башенки были приткнуты с внутренней стороны, нависая над Тюрьмой.

Бросив быстрый взгляд на наружный барьер, главную свою цель, он хромая двинулся к ближайшей башенке. Дойдя, он оперся плечом о холодную стену у черной блестящей двери и застыл в засаде, изготовив заточку в дрожащей ладони.

За дверью раздались глухие шаги, и она распахнулась. Фигура в черной шинели с лакированным карабином за спиной двинулась прочь от башенки.

Он напал со спины. На голове охранника был надет черный стальной шлем. Ударив по нему сцепленными ладонями, тупой стороной зажатой между пальцами заточки, он попытался оглушить противника. Охранник от неожиданности потерял равновесие и подался вперед, раскинув руки. Карабин соскользнул с его плеча. Беглец подхватил упавшее оружие, перехватил поудобнее и прикладом попытался еще раз врезать поворачивающемуся охраннику по голове. Но угодил в плечо. Тот упал боком, оказавшись к беглецу лицом. Лицо было скрыто за глухим противогазом. Тем лучше, подумал он, не хочу смотреть в глаза тому, кого придется убить. Он долбанул прикладом в черную маску, и охранника бросило наземь. Он ударил еще, и еще, и еще. Что-то противно хрустело под стальной набойкой приклада, охранник глухо захрипел и засучил руками и ногами. А беглец, наливаясь ненавистью, накопленной за годы барачного безвременья злостью, молотил без остановки. Потом отбросил в сторону жалобно звякнувший карабин, сжал в кулаке заточку и рухнув коленями на живот черной, измятой, как кукле, фигуре, с размаху воткнул блестящее лезвие ей в центр груди. Плотное сукно шинели подавалось с трудом, и ему пришлось навалиться всем телом, чтобы вогнать заточку охраннику между ребер. Тот дернулся и наконец затих.

Он скатился с бездыханного тела. Порывы ветра трепали всклокоченные волосы беглеца, холодили потный лоб. В глазах плавали мутные пятна. Он на четвереньках пополз к такому близкому и такому далекому барьеру. На половине пути с трудом получилось встать на ноги, и покачиваясь из стороны в сторону, он достиг единственной цели всей своей дурацкой жизни…

Опершись о барьер ладонями, покрытыми засохшей кровью, он взглянул за стену.

Когда он повернулся к барьеру спиной, в его глазах плескалось разочарование, перемешанное с нарастающей тоской. На висках выступила серебром проседь.

Бессильно шаркая ногами, он двинулся прочь от барьера назад, обхватив себя руками. Ему вдруг стало невыносимо холодно.

У мертвого тела его ждали двое в черном. Черные шинели, черные маски противогазов, черные форменные каски. Лакированные черные карабины за плечами. За круглыми стеклами масок беглеца встречало безразличие. Ему же было все равно, сейчас он хотел только смерти.

Один из охранников нагнулся и стал стягивать с трупа шинель. Второй поднял валяющееся оружие. Их действия были резкими и точными, нечеловеческими, словно перед беглецом сейчас были механические куклы.

Помятый шлем с жестяным звуком подкатился ему под ноги. Первый охранник, повесив черную шинель на сгибе руки, снял с трупа маску и выпрямился. Другой, протягивая вперед карабин, которым беглец забил в пароксизме ярости их товарища, сделал шаг навстречу.

Когда они надевали на него шинель, он не сопротивлялся. Этот мир был устроен так, что его не изменить. Он лишь смотрел в бледное синюшное лицо трупа. Обычное человеческое лицо, невидящими глазами устремленное в низкое серое небо. И у этих живых безразличных кукол, вызывающих оторопь своими рваными движениями, наверняка такие же лица. И все их отличие от тех, кто внизу, лишь в том, что эти лица скрыты масками.

На него надели искореженную маску с разбитыми круглыми стеклами очков, нахлобучили на голову черный шлем. Сунули карабин в руки. Чеканя шаг, отвели на пост между двумя башенками. И оставив там, разошлись в разные стороны.

Он черным штрихом выпрямился над пропастью Тюрьмы, глядя сквозь трещины в стеклах противогаза вниз, на серые людские пятна.

И он знал, что однажды сюда, наверх, придет еще один. А за ним — следующий. И это будет длиться вечно.