Серые Мысли

Она называла их "серыми мыслями".

Они рождались в голове внезапно, как извержение вулкана, и на какое-то время весь окружающий мир словно покрывался пеплом, выгорал, выцветал, становился далёким, отчуждённым, «серым».

Если приходилось общаться в эти периоды с другими людьми, ее голос тоже становился «серым», роботическим, лишенным интонаций потоком.

Она ощущала, будто бы смотрит на саму себя сквозь запотевшее стекло душевой кабинки, а беспристрастный голос скрупулёзно описывает всё происходящее с её телом в данный момент времени.

«Серые» мысли: она вздохнула. выдохнула. вздохнула. повернулась налево. выставила вперёд правую ногу, перенесла на неё центр тяжести. выставила вперёд левую ногу. подняла правую руку. взяла стакан. поднесла ко рту. глотнула. вода. прохладная.

Поначалу она боялась, что это дебютировало какое-то психическое расстройство, но приступы «серых» мыслей случались редко, проходили быстро, жить практически не мешали, а приём у психиатра в частном порядке всё равно казался ей слишком дорогим удовольствием для одинокой студентки, единственный доход которой – ночная подработка в пиццерии.

Да и за время учёбы в университете «серые» мысли стали приходить реже. Наверное, монотонная рутина была и так достаточно «серой».

Когда всё это началось? В последних классах школы. Вот в школе приступы случались чуть ли не каждую неделю. Но там было постоянное напряжение, конфликты, буллинг одноклассников, безразличие учителей, экзамены, смерть матери, первая и последняя безответная влюблённость и прочие радости подросткового возраста.

В университете она держалась обособленно, ни с кем не дружила и практически не общалась, только по делу. Жила в общежитии.

Её своевольная, нагловатая соседка первый семестр и так редко ночевала в своей комнате, а затем, официально продолжая проживать в общаге, по факту окончательно съехала в молодёжную коммуну, основанную сквоттерами-анархистами, занявшими под эти цели несколько заброшенных построек на южной окраине города.

Соседка, с грубостью неофита, совершала попытки подсадить на свою идеологию, но быстро сдалась, столкнувшись с непробиваемым безразличием. Если бы оппонент занимал пусть и противоположную, но активную политическую позицию и шёл на диалог (или открытый конфликт) – и то было бы не так обидно.

Отец соседки являлся основателем и владельцем успешного стартапа, а мать – известной в арт-кругах галеристкой. Оба (хоть и души не чаяли в единственном ребёнке) были бесконечно, неизлечимо больны своими проектами, компенсируя недостаток родительского внимания в финансовом эквиваленте.

Имея за спиной такую подушку безопасности, было гораздо легче что решиться поступить на бакалавриат по языку и литературе древней Персии, что идти против устоев общества.

В конечном итоге, Катрин (как называл её с сильным французским акцентом и ударением на последний слог владелец пиццерии Жорж) большую часть свободного времени проводила в одиночестве, которое её, однако, ничуть не тяготило. Скорее наоборот.

На самом деле свободного времени оставалось не так уж и много.

Ах да, пиццерия.

Катрин устроилась на работу официанткой, но, не обладая ни привлекательной внешностью, ни харизмой, обходившись сухим «вот ваш заказ», чаевых практически не получала.

Почему Жорж проникся к ней симпатией? Он сам не до конца понимал. Может она просто напоминала ему... Нет, никого она ему не могла напоминать.

На публику он играл роль архетипичного французского булочника – пухлого, с бородкой, моложавого, по доброму (и с тяжёлым «парижским» акцентом) флиртующего с посетительницами, залихватски пританцовывающего под беспрерывно льющийся из колонок старый шансон и сыплющего крылатыми фразами на языке де Ларошфуко.

На самом деле его звали Хорхе, он был геем, ни дня не прожил во Франции, ему уже давно стукнуло за 50, за плечами – неудачный брак и две отсидки за торговлю травкой.

Курьёз – прямо напротив пиццерии располагалась абсолютно легальная по нынешним законам лавка, продававшая марихуану во всех известных человечеству видах и формах.

Жорж был человеком прагматичным и жадным, жёстким дельцом, умевшим добиваться своего и уходить от налогов. И ещё Жорж божественно пёк пиццу.

И проникся необъяснимой симпатией к «бестолковой» Катрин.

«Ну Катрин, mon amour, ты пробуждаешь во мне что-то, что я давно считал безвозвратно потерянным?»

Каждое его предложение из-за интонации казалось вопросом.

«L’honneur, c’est la conscience, mais la conscience exaltee. Что мне с тобой делать? Я же не могу платить тебе просто так, par bonté d'âme? А чаевых ты не собираешь?.. Наверно мне надо тебя уволить? Но… Слушай, ты умеешь работать с тестом?..»

Она не умела. Но согласилась попробовать.

Нужно было приходить настолько ранним утром, что оно, скорее, являлось глубокой ночью. Тесто представляло собой совершенно инопланетную форму жизни, существующую по своим, глубоко чуждым любому гуманоиду законам. С тестом приходилось совершать не сложные, но монотонные, не всегда логичные манипуляции, где главной мерой служило магическое «le flair». Чутьё.

Оплата теперь была почасовая. А ночью ещё и удвоенная.

Жорж был доволен. Сам того не ожидая, он умудрился в крайне сжатые сроки передать своей protégé необходимые знания и освободить себе (за весьма умеренную цену) кучу времени. Катрин оказалась на удивление способной ученицей, понимающей тесто гораздо лучше, чем людей.