Сестра моя

Сани неслись по замерзшему руслу реки, поскрипывали полозья, лошади учащали бег, не ожидая понукания, далекий вой подхлестывал сильнее кнута. Шуйц, на передке саней, все чаще оглядывался, пытаясь углядеть хоть что-то в наплывающих сумерках. Не стоило пускаться в такой путь одному, баба позади, в санях, не в счет, но по-иному нельзя. Он еще раз оглянулся и чуть задержался взглядом на женщине, укрытой ворохом шкур. «Охрани меня, Велес, не дай пропасть», ‒ взмолился он в который раз со времени отъезда из Кологрива. Только и оставалось надеяться, что нить его судьбы, спряденная Долей, еще не заканчивается, или что Недоля все же решит вплести туда пару лишних волоконцев.

Лед на реке Волше в этом году встал крепко, без торосов. Как Шуйц ни торопился, но частые остановки в пути приходилось делать, не столько роздых лошадям дать, сколько из-за «величайшей ценности», доверенной ему. В прибрежных селах он не скупился на плату, лишь бы сберечь то, что сейчас крепко держала в руках немая от рождения Неёла.

Через три дня они добрались до поворота на реку Оскуйку, по ней через день должны были выйти к погосту Плице. Шуйц и раньше слышал отдаленный вой, сейчас же краем глаза замечал за деревьями вдоль берегов длинные серые тела. Вдобавок повалил густой снег, и сквозь эту пелену Шуйц опасался пропустить съезд с реки к нужному погосту. Он передвинул топор за поясом ближе к руке, левой, из-за которой и получил свое прозвище.

Вой вожака раздался совсем близко, его подхватила вся стая, и серые тени вынырнули прямо из снежной пелены. Шуйц вскрикнул от неожиданности, потом с силой стеганул по крупу правой лошади, а потом и левой. Лошади сделали отчаянный рывок, но тут же захрипели, забили копытами в воздухе, становясь на дыбки. Зверь метнулся наперерез, щелкнули зубы, сани развернуло. Шуйца чуть не выбросило вон, еле удержался. Кнут упал, Шуйц тянул поводья, выравнивая сани. Сзади тяжко ухнуло, сани тряхнуло. Краем глаза Шуйц заметил огромного волка прямо за своей спиной. Развернулся, одновременно таща из-за пояса топор. Неёла раззявила рот в немом крике, натягивая на себя медвежью полость. Зверь потянулся к ней, ухватил шкуру, дернул, выхватил меховой куль из рук обмершей от страха бабы.

‒ Не трожь! Пшёл вон! ‒ заорал Шуйц каким-то не своим голосом, махнул топорищем, не достал, снова замахнулся.

Волк отпрянул, оттолкнулся задними лапами и одним прыжком исчез в белой пелене. Смертно заржала кобыла. Сани дернулись и резко накренились. Шуйц попытался ухватиться за что-нибудь, но не успел, только почувствовал, как летит вниз, плашмя, оземь. Лицо облепил снег, пятерней он протер глаза, увидел, как хрипит кобыла, пытаясь стряхнуть смерть, повисшую на шее, вторая лошадь била копытами перед мордой другого волка. Первой лошади удалось стряхнуть волка, и теперь обе они, лишившись ездока, понеслись прочь. За ними темными точками на белом полотне реки гнались хищники. Темный силуэт на снегу шевельнулся: Неёла ползла прочь, мотая головой, потом встала и побежала, не разбирая дороги. Сил крикнуть ей у Шуйца не осталось. Он посмотрел на рукоять топора, торчащую из сугроба ‒ ему оставалось только одно ‒ видно вот такую нить сплела ему Недоля. Он упал лицом в снег и завыл. Его вой слился с воем стаи, которая настигла добычу.

***

Утреннее солнце еще цеплялось за макушки елей, густо облепленных снегом. Венрад втянул носом морозный воздух, волосинки в носу слиплись, заставив его широко раздуть ноздри. Он поднял ворот, скрыв нижнюю часть лица, подышал в густой мех, согревая щеки. Зима выдалась снежная, сугробы в Лосинках доходили до самых окон. Сегодня утром Венраду снова пришлось откапывать дверь и прокладывать себе путь к дровяному сараю и воротцам на улицу. Зима не пугала охотника, в эту пору зверя только и бить. Белку, зайца, куницу. Дичины в этом году наплодилось много, и волки к людям пока не хаживали. Помнились Венраду годы, когда зверь скотину прям в загонах резал. Венрад тронул то место на груди, где висел оберег: медвежий коготь, знак бога Велеса.

Путь его лежал через подлесок, к просеке, где он с вечера приметил стаю тетеревов. Если повезет, то и заяц попадется. Хорошо бы лося добыть, но тут одному трудно справиться. Сейчас он остро жалел, что не обзавелся семьей. Не было желающих отдать дочь пришлому охотнику, да он и сам не особо хотел приводить в дом женщину. Лес ‒ вот его дом, настоящий. По молодости помотало его по дорогам, был и у нурманов, о чем вспоминать не любил, гребцом на купеческих стругах ходил, потом прибился к ушкуйникам*‒ понравилась их вольная жизнь. Несколько лет назад осел здесь, в Лосинках, где вряд ли больше пяти десятков человек наберется вместе с детьми малыми да стариками. Изба Венрада стояла с восточной стороны, за тыном. Ему так было удобнее ходить на охоту, не тревожа никого. Добытую птицу он менял на молоко и хлеб, шкурки хранил до весны, когда можно будет отправиться на ближайший погост, сбыть все одним разом, пополнить запасы соли и всего, что нужно в хозяйстве. Жизнью Венрад был доволен. Вроде и с людьми, а вроде и сам по себе.

Лыжи, подбитые лосиным мехом, скользили по свежему снегу легко. Венрад двигался размеренно, сберегая дыхание, глаза подмечали, где цепочку птичьих когтей, где лунки залегших на ночь куропаток. Останавливаться не стал, лишь место запомнил ‒ пригодится. Сейчас надо тетерева добыть, а то потом ищи их по лесу. Ему осталось пересечь занесенное снегом поле, лес уже вздымался перед ним, когда внимание привлек сугроб необычной формы. Он пригляделся и чуть нахмурился, отодвинул ворот кожуха, покрытый инеем от дыхания. Постоял и свернул с намеченного пути.

Под сугробом лежала лошадь, вернее то, что было лошадью еще вчера. Венрад прикинул, откуда могла прискакать бедная животина. Что стало с ее хозяином он даже загадывать не стал, но все же пошел по еле различимому следу. Вскоре он нашел запорошенные снегом сани. Пустые, как и ожидалось. Упряжь была под двух лошадей. Одну загрызли волки, второй видно не было. Венрад пригнулся и посмотрел на оборванные постромки. Ага. Вторая лошадь ускакала, волки не преследовали ее, терзая оставленную им добычу. Но с чего волкам нападать на человека? Не голодный год ныне. Неужто оборотень в стае завелся? Волчьи следы, почти еле заметные, вели к лесу, севернее того места, куда направлялся Венрад, но он подумал и двинулся в ту же сторону. Ладно, тетеревы никуда не денутся, а с волками надо было разобраться.

Подлесок сменился чащобой, и лыжи пришлось снять. Венрад воткнул их в сугроб возле приметной ели и дальше двигался пешком, утопая в снегу по колено. Лук держал наготове. Сверху каркнул ворон, треснула ветка, осыпав голову охотника снегом. Венрад отряхнулся и увидел просвет между деревьями, что-то вроде поляны.

Светло-серая волчица лежала у небольшой елочки, свернувшись клубком, но не спала. Венрад даже не сразу ее заметил, но как только услышал глухое рычание, тут же натянул тетиву лука. Волчица ощерилась, но не двинулась с места. Вела она себя необычно ‒ волк или нападет или убежит. Может, ранена? Крови на снегу Венрад не заметил, но это ничего не значило.

‒ Велес-батюшка, защити, ‒ пробормотал Венрад и сделал еще шаг.
Теперь он бы не промахнулся, но что-то останавливало его руку. Пронеслась мысль, что за волчью шкуру можно хорошие деньги взять. Волчица вскочила на ноги так быстро, что он даже моргнуть не успел, но все равно не выстрелил. Волчица прыгнула не к нему, а чуть в сторону. На том месте, где она только что лежала, остался лежать куль из тряпок и меха. Венрад глазам не поверил. Ребенок? Он явно видел крошечное личико, припухлые веки, сейчас плотно сжатые. Дите спало.

Волчица смотрела на него и не двигалась с места. Краем глаза Венрад заметил движение с одного бока, а потом и с другого. Стая окружала. Венрад затаил дыхание. Волки не двигались, лишь поскрипывали ели, что видели людей, зверей, птиц, и даже таких существ, что никто не видел, кроме богов. В скрипе их Венраду послышалась песнь или заговор, а может, кощуна. И тогда Венрад понял. Опустил лук, чуть склонил голову.

‒ Мать волчица, спасибо, что сберегла дите, заберу с собой. Сыном мне будет.
Он подошел и поднял ребенка, с удивлением заметив на его губах белое. Волчица кормила его своим молоком? Откуда зимой кормящая волчица? Не время для волчат совсем. Чудные дела творятся! Шепча молитвы Велесу, он сунул ребенка за пазуху и двинулся к выходу из леса, там надел лыжи и заскользил по снегу. Волки сопровождали его до того места, где лежали останки лошади.

Уже в избе Венрад, развернув шкуры и женскую рубаху, в которые был завернут ребенок, понял, что сына у него не будет. Будет дочь. Он рассмеялся и даже хлопнул себя рукой по бедру. Все же появилась в его доме женщина, такие вот шутки у богов. Отдать младенчика кому-то другому даже не пришло ему в голову. Мать волчица доверила дите ему и только ему. Велес, отец всего зверья и скота, таких знаков просто так не дает.

Старуха Елага заявилась на третий день, Венрад услышал шаги и хриплое дыхание и вышел на крыльцо встретить незваных гостей.

‒ Здрав будь, Венрад, ‒ старуха чуть поклонилась.

‒ И тебе здравия, ‒ ответил он на приветствие, но с места не двинулся. ‒ Гостей не ждал, так что не обессудь ‒ в дом не зову.

Елага лишь ртом дернула от такой неучтивости, но промолчала.

‒ С чем пришла? Если за дичиной, так нет ничего. На охоту не ходил еще. Снега навалило, не пройти, не проехать.

‒ Снегу навалило, ‒ согласилась Елага. ‒ Да и волков расплодилось. Всю ночь под окнами воют, спать не дают.

‒ Эка невидаль, ‒ Венрад пожал плечами. Волки с того дня, как принес в дом младенца, выли возле деревни не переставая. ‒ На то и волки, чтоб выть. У них своя жизнь, у нас своя.

‒ Вот именно. Копылева женка говорит, ты за молоком приходил.

‒ Приходил. Ей зайчатина, мне молоко. Что не так?

‒ И вчера приходил, и позавчера.

Венрад молчал. Если есть что сказать, пусть говорит, а ходить кругами Венрад и сам умел. Елага вздохнула и оперлась на клюку, которой помогала себе при ходьбе. В Лосинках Елага слыла ведуньей-травницей, могла отвар от лихоманки сварить, кровь зашептать, роды принять.

‒ Видение мне чуры послали, будто ты из лесу подменыша притащил. Верно аль нет?

Венрад протянул руку и отломил от низкого ската крыши прозрачную сосульку, посмотрел сквозь нее на солнце, которое сегодня светило особенно ярко, сунул в рот.

‒ Прям так уж и видение послали? Может, отвар из мухоморов крепкий слишком сварила? Чего не привидится в таком разе.

Елага сплюнула на землю.

‒ Ты, Венрад, не дури, ‒ прошипела она. ‒ Мы тебя от смерти спасли, приютили и вот чем ты нашему роду платишь? Извести нас хочешь, погибель нашу из леса привел?

‒ Уймись, мать, ‒ Венрад повысил голос. Слова Елаги больно резанули. ‒ Приютили да. Потому что сами чуть не померли в тот год. Кто вас с того света вытащил? Когда вы тут последнюю осиновую кору доедали? Кто вам дичину из леса носил, и взамен ничего не просил, кроме как дать крышу над головой? Забыла, сколько вас тут оставалось? А сколько сейчас?

‒ А, и ты решил, что в том твоя заслуга? ‒ Елага рассмеялась хриплым надсадным смехом.

Венрад повернулся уйти. Толку с этого разговора он не видел. Три года назад, он вот так же зимой добрался до займища, где нашел полуживых жителей. Лето случилось неурожайное, грибов, ягод из-за засухи уродилось мало. В довершение всех бед пришла моровая девка и выкосила половину лосинцев. Оставшиеся грешили на навьих духов, на проклятье, но понимали, что зиму им не пережить. И не пережили бы, если бы не Венрад, который отлежался, отогрелся и отправился на охоту. В первую же вылазку ему удалось подбить матерого лося. Он помнил, как чуть не пинками гнал мужиков и баб посильнее в лес, за тушей. Думал, что половина из них там и поляжет, но видимо, видение мясной похлебки придало им сил, лося они дотащили, даже лисы не успели тушу потрепать. И вот теперь Елага заявляет, что они его тут из милости приютили. Его ‒ изгоя ‒ без роду и племени.

‒ Покажи! ‒ Голос Елаги прозвучал приказом, но Венрад даже не обернулся. Это для них она ведунья, а ему просто старая карга. ‒ Покажь подменыша!

‒ Нет у меня подменыша. Ступай себе.

‒ Так знай, Венрад, не получишь ты от нас ничего больше. Слышишь? Ни зернышка, ни крупинки. Пусть молоком его волки кормят или кто его там из навьих долин в мир послал!

Венрад затворил дверь и прислонился к косяку. Слова Елаги разбередили сомнения. Откуда дите в лесу взялось? Почему волчица его грела и кормила? Человеческое ли дитя у него в зыбке из старой корзины лежит или все же права Елага?

Венрад подошел и склонился над зыбкой. Дите лежало тихо, но не спало. Девочка, вообще, оказалась на редко спокойной. Не орала, не пищала, даже когда явно хотела есть, лишь покряхтывала. Венрад склонился ближе, принюхался, может, хоть запах подскажет. Но младенец пах молоком, детским потом и всем тем, чем обычно пахнут дети, если их долго не перепеленывать. Венрад чихнул. Да разве подменыш может так навонять? Он вытащил ребенка и положил на лавку. Развернул пеленки, наспех нарванные из его старых рубах. Девочка, получив свободу ручкам и ножкам, тут же засучила ими, сунула пальчик в рот и зачмокала. По сердцу Венрада прокатилась теплая волна. Словно солнышко выглянуло в неурочный час, осветило хмурый день, заиграло искрами на снежных сугробах.

‒ Ах ты, радость моя, ‒ прошептал он. ‒ Радомилой будешь.

Девочка перестала сосать пальчик и посмотрела на него ясными глазенками, а потом улыбнулась беззубым ртом. На крохотных губках надулся пузырь и лопнул. Венрад рассмеялся. Радость. Пусть Елага что хочет говорит. Не подменыш это.
В одном Елага оказалась права ‒ молока ему больше никто не дал. Везде отводили глаза, бубнили что-то невразумительное, или просто не открывали двери. Злой, он вернулся домой. Чем кормить дите? Вспомнив что-то из прежней жизни, завернул мокрый кусочек хлеба в тряпицу, сунул ребенку в рот. Что ж, уходить? Куда он с дитем на лыжах дойдет? До ближайшего погоста на лыжах дня два понадобится. Одному добраться не так и сложно, с младенцем же почти невозможно: ни покормить, ни пеленки сменить на морозе ‒ застудится.

Ночью в округе снова выли волки, сначала со стороны леса, потом совсем близко, к самому дому подобрались. Венрад боялся, что голодная девочка, которую ему никак не удавалось укачать, напугается, но, как не странно, Рада, наоборот, тут же уснула. Венрад и сам почти заснул под волчью колыбельную, когда услышал во дворе какую-то возню. Венрад прислушался: кто-то стоял снаружи, у крыльца. Дышал тяжко. Волки так не дышат, медведь, что ли? Так, спят все медведи-то. Он чуть приоткрыл дверь, а потом и вовсе распахнул ее. Во дворе стояла лосиха, переступая ногами и косясь на него влажным глазом. Еще не до конца веря, он метнулся в избу, вернулся с горшком, осторожно подошел к лесной корове. Та и не думала убегать. Венрад присел, нашарил тугие теплые соски, надавил. Струйка жирного густого молока полилась в горшок. Когда он наполнился, Венрад поднялся, погладил лосиху по боку.

‒ Спасибо, кормилица. Иди себе домой.

Он закрыл дверь, не дожидаясь ухода лесной спасительницы. Утром возле избушки он нашел следы копыт, а рядом волчьи следы. Волки привели лосиху, они же ее и увели.

Теперь лосиха приходила через день, а на крыльце Венрад стал находить то тушку зайца, то куропатку или тетерева. И каждый раз от избушки в лес убегал волчий след, или мелькала среди снегов серая шкура.

Через неделю снова заявилась старуха, но уже не грозилась. Стояла, щурясь на короткое зимнее солнце. Венрад наблюдал за ней через щель в дровянике. Когда он вышел с охапкой поленьев в руках, Елага стукнула палкой об утоптанный снег.

‒ Слушай меня, Венрад. Приходила ко мне ночью мать-лосиха. ‒ Венрад чуть дрова не выронил, но справился с изумлением. Елага продолжила: ‒ Сказала мне мать-лосиха, что лесное дитя не просто так в Лосинки явилось. Что надлежит нам его принять и до поры до времени сберечь.

В глаза ему Елага не смотрела, а Венрад думал. Что это? Хитрость Елагина или правда было ей видение? Или кто-то из родовичей увидел лосиху и опять пошли по деревне слухи гулять?

‒ Не бойся, Венрад, ‒ Елага прекрасно понимала его сомнения. ‒ Не причинят дети матери-лосихи вам вреда. Молоко будут давать и все, что еще понадобится. А как в возраст дитя войдет, возьму к себе в обучение.

Венрад издал короткий возглас. Не такой судьбы он хотел для своей обретенной дочери.

‒ И не возражай! ‒ прикрикнула Елага. ‒ То не моя воля, а чуров.

Венраду было плевать на всех бабкиных чуров. Его богом был Велес, ему одному он готов был служить и поклоняться. Но вот то, что лосинцы готовы будут, как и раньше, менять ему припасы на дичину, обнадеживало. Поэтому он лишь кивнул, как бы соглашаясь. Елага впервые подняла глаза и посмотрела ему в лицо.

‒ Покажи ребеночка-то, ‒ в голосе послышалась неясная мольба, и Венрад решился.

В избе Елага скинула кожух, прошла к зыбке, вытянула шею, всматриваясь в крошечное личико. Рада, не просыпаясь, вдруг улыбнулась и дернула ручкой, Елага положила коричневую сухую ладонь на грудь ребенка:

‒ Ш-ш-ш... Что ж ты пеленаешь так слабо? Вон у дитя руки развязались. Они в этом возрасте рукам-ногам своим не хозяева, сами себя пугают. Дай-ка сюда.
Она выхватила ребенка, положила на лавку, развернула. Видимо, она сомневалась в поле ребенка, но сейчас удовлетворенно усмехнулась.

‒ Тряпиц тебе принесу, пеленать. А то ведь, небось все рубахи извел? Еще имянаречение провести надо.

‒ Не надо, есть у нее имя. Радомила.

‒ Ишь ты, шустрый. А вдруг у богов иное веление?

‒ Радомила она, ‒ отрезал Венрад.

Елага вздохнула, но все равно настаивала, что обряд провести нужно, чтобы ребенка в явном мир обозначить. Чтоб знали боги, что появилась отныне в Яви новая душа, что есть у нее имя, и нужен теперь этой душе защитник. Тем более, что родичей у дитя нет, и души предков, чуры, за ним не стоят, не оберегают.

Венрад, который от своего роду давно оторвался и тем не менее не пропал, не сгинул, лишь молча согласился. Елага же туго запеленала девочку, чему та была не особо рада, закряхтела обижено, надула крошечные губки.

‒ Ш-ш-ш... ‒ забаюкала старуха, качая дитя на локте руки, лицо ее просветлело, даже морщины разгладились. ‒ Баю-бай, баю-бай, Радомила засыпай... придет серенький коток, принесет мышей пяток...

Венрад чуть слышно рассмеялся, одно радовало: похоже, бабка признала за девочкой ее имя. Когда девочка уснула, Елага вернула ее в зыбку, оглядела тесное помещение избы.

‒ Тяжело тебе без женщины будет, Венрад.

В ответ Венрад лишь брови поднял в изумлении. Не он ли сватался к Елагиной правнучке? Давно, правда. Через год, как пришел в Лосинки. От всего рода тогда осталось человек двадцать, включая Елагу. Сама ведунья была правнучкой Буряты, пришедшего в эти места и вкопавшего первый столб с изображением лосиной головы. Макошь и Велеса и прочих богов лосинцы чтили, но считали, что боги где-то там, в Прави, а мать-лосиха тут, буквально за соседней осинкой. Правда, эта вера не очень-то им помогла в неурожайный год. Венраду они были благодарны, но Ивенку, коренастую и плоскогрудую, в жены не отдали. Не уверены вполне были, не навий ли дух в образе Венрада к ним явился. Ну и что с того, что от смерти спас? Может, в том и есть коварный замысел. Потом, когда к пришлому охотнику привыкли, уже и не прочь были Ивенку или еще кого ему спихнуть, но теперь охотник и сам не хотел. Какое-то чувство подсказывало ему, что не стоит в этой дыре корни пускать.

К людям лосинцы выходили нечасто: весной купить нужное, осенью продать излишки, да снова купить припасов на зиму. Нуждались лосинцы в основном в хлебе, так как на полях, отвоеванных у леса, рожь и пшеница росли плохо, а хорошо росла лишь репа да горох. Некрасивых лосинских девок замуж брали неохотно, да и они в свой род принимали со скрипом. Бывало, что девка, так и не дождавшись сватов, измаявшаяся от неутоленной тоски по своей семье, пропадала в лесу. Венрад подозревал, что просто сбегала баба от такой жизни, решая, что уж лучше в холопках у чужого рода, чем вековухой за печкой век коротать.

‒ Во что дитя завернуто было? ‒ спросила Елага, вырвав Венрада из оков памяти.
Увидев рубаху, не смогла скрыть удивления. Тонкое полотно с дорогой вышивкой по горловине и рукавам явно принадлежало старому и почетному роду. ‒ Знаки Мокоши вижу и чаши, ‒ кривой палец Елаги скользил по ткани, обводя узоры. ‒ Если постараться, можно и мать по этому рисунку найти. Не думал?

‒ Что ж за мать, что дитя в лесу бросила? ‒ буркнул Венрад.

‒ Разные случаи бывают, ‒ многозначительно произнесла Елага.

Венрад промолчал и лишь после ухода Елаги вспомнил, что слышал о том древнем обычае, ныне уже почти забытом, отдавать богам девицу или дитя. Сейчас, хоть и реже, но в тяжелую годину боги могли потребовать особую жертву, человеческую. Так вот что за дитя он нашел? Отнял у какого-то божества или духа лесного его законную добычу? А как же волки, что дитя сберегли, не дали замерзнуть? Не потому ли Елага пророчила беды и несчастья на головы лосинцев, что решила, что Венрад жертвенного младенца домой принес?

Детство в родном доме Венрад помнил плохо, даже имени своего он не знал, того, что дали ему родители при рождении. Ему было пять, когда его деревню разорила ватажка лихих людей, все пожгли, пограбили, забрали в полон тех, кто не успел в лесах укрыться. Тогда он последний раз видел мать, лицо ее со временем стерлось из памяти, оставив лишь очертания фигуры в запоне поверх рубахи и повойнике на голове. Среди прочих полонянок матери не было, видимо, она погибла во время нападения. Если бы он остался среди своих родичей, которых обычно продавали на южных базарах, то за время пути, может, успел бы запомнить хотя бы название родных мест, но его на одном из волоков выкупил нурманский конунг Хардлейв, забрал к себе в усадьбу на берегу Вольского моря, он же и имя дал, видно, чем-то глянулся ему черноволосый и темноглазый мальчишка.

Венрад вскоре выучил язык, научился огрызаться на ровню и уважать старших, чтить богов. К тому же своих родных богов Венрад по малолетству не очень помнил, но с возрастом, общаясь в походах конунга, то с одним славянином, то с другим, кое-что узнал и заодно решил, что богу без разницы, называют его Тором или Перуном. Мечтал Венрад лишь об одном, чтоб жить вольно и не иметь над собою хозяина.

Венрад коснулся подвески из когтя медведя на груди. Живя в нурманском поселении, он научился метко стрелять из лука, метать нож, биться на топорах и мечах. Изучил повадки животных, постиг тайны охоты. Конунг со своей дружиной часто по лесам разъезжал, утиц стрелял, на медведя хаживал. Венрад со временем мог бы войти хирдманом в его дружину. Иной судьбы он тогда для себя не видел, но у богов были на него другие планы.

Медведя они завалили тогда знатного. Двум собакам зверь животы распорол, прежде чем охотники его на рогатины подняли. Потом тушу разделывали, Венрад смотрел на лапы, каждая с его голову, на ногти длиной в палец взрослого мужчины, и в голове словно голос прозвучал: "Возьми коготь, он твой. Бери".

А через два дня, когда Венрад спал, к нему пришел медведь. Венрад даже не удивился, испугаться тоже не успел.

‒ Иди, Венрад, сын мой, на Мистну, там судьба твоя, ‒ прорычал он и коснулся острым когтем лица парня.

Венрад проснулся рывком, свалился с лавки, на которой спал, ушибся, рассек кожу на щеке, как раз там, где прикоснулся медведь. Старый Роган, услышав про сон, уверенно заявил, что приходил к нему дух-покровитель. У каждого, мол, такой есть. У Рогана вот сокол, у Хардлейва, по слухам, ‒ росомаха. Венрад от его слов отмахнулся, но чувство тревоги и ожидания каких-то перемен не оставляло.

Он долго думал о своем сне и не понимал, что он значит. Про реку Мистну он слышал, но не более. Иногда ему казалось, что сон пустой или навеян излишне выпитым пивом. Но через два дня в поселение вернулась малая дружина, привезя с собой пленников. Среди них был парень, ровесник Венраду, шестнадцати зим отроду. Русоволосый, с серыми глазами, он сидел, скорчившись, и лишь бросал на всех злобные взгляды. Венрад обычно с полонянами не разговаривал, но на груди у парня из-под разорванного ворота торчал деревянный оберег с нарисованной руной, не похожей на нурманскую.

‒ Что за знак ‒ спросил он?

Парень связанными руками прикрыл грудь.

‒ Не трожь! Велеса это знак.

Внутри Венрада что-то толкнулось. Он и ранее слышал про Велеса, бога-медведя, как ему говорил тот же Роган.

‒ Откуда ты, ‒ спросил он.

‒ Из Кологрива.

Название Венраду ничего не говорило, но когда парень начал объяснять, где находится его поселение, среди прочих он услышал название Мистна. В груди толкнулось еще раз, а едва поджившая царапина на щеке заныла. Тогда он еще не знал, что незримые нити священных вилл уже переплели в тугой узел судьбы его и кологривского пленника.

***

Через несколько дней Елага все же провела обряд имянаречения. Венрад сразу же решил, что как бы духи не велели девочку назвать, имя у нее уже есть. Но Елага сообщила, что духи предков приняли имя, данное Венрадом, благосклонно.

‒ Не простую нить сплела ей Мокошь, ‒ задумчиво произнесла Елага. ‒ Будет ей на роду большое горе...

‒ Тьфу на тебя! ‒ начал возмущать Венрад, но Елага и внимания не обратила.

‒ …и большая радость. Но идти к той радости придется через боль и слезы.

‒ Не каркай, ‒ еще раз попытался оборвать старуху Венрад.

‒ Не каркаю, а просто говорю, что духи поведали. Теперь понимаю я замысел богини: и тебя не просто так к нам три года назад принесло, и девочку ты не просто так нашел.

Елага прикрыла глаза, может, еще что хотела сказать, да не стала. Вызнавать Венрад не стал, ибо не всякое знание счастье приносит. Вот сказала бабка про горе, теперь сиди и думай, как от неизвестной беды дитя уберечь. Но, подумав еще немного, Венрад решил, что горе в жизни Радомилы уже произошло. Ведь и правда, была ж у нее мать, да судя по рубашке, не из холопок каких, и отец тоже был, а потом кто-то ж младенца в сани уложил и в ночную темноту и мороз в неизвестность повез. Ни мороз, ни волки не сгубили дитя, а передали в руки Венраду, вот и выходит, что теперь все хорошо будет.

____________________________

* Ушкуйники – вольные люди, входившие в вооружённую дружину, занимавшуюся торговым промыслом и набегами.