Сестра на замену

Город, еще месяц назад серый и промозглый, уставший от долгой зимы и слякотного апреля, теперь словно сбросил с себя тяжелое, пыльное покрывало и предстал во всей своей ликующей, почти дерзкой красоте. Казалось, сама природа, затаив дыхание, копила силы для этого взрыва жизни, и теперь отдавала все разом, без остатка.

Мария шла по парковой аллее, широкой и ухоженной, специально выбрав путь подальше от грохота магистрали. Ей хотелось тишины, но не той, что в ее пустой комнате, а живой, наполненной смыслом. И парк дарил ее ей сполна. Шепот молодой листвы над головой был не просто шелестом – это был разговор тысяч маленьких, липких еще листочков клена и ясеня, рассказывавших друг другу о солнце. Воздух, густой и влажный после недавнего дождя, был пропитан ароматом – не одним, а целым букетом. Сладкая, тягучая волна сирени, еще только набирающей цвет, смешивалась с горьковатой свежестью хвои, с легким, пьянящим запахом цветущей черемухи, который несло от речки. И сквозь все это пробивался простой, земной дух прогретой земли, первой травы, теплого асфальта.

Она шла не спеша, стараясь не думать ни о чем. Не о предстоящей сессии, не о вчерашнем сложном переводе, не о вечно пустом кошельке. Только вот это. Лучи майского солнца, уже по-летнему жаркие, пробивались сквозь кружевную сень ветвей и ложились на ее лицо причудливыми теплыми пятнами. Она на мгновение закрыла глаза, подставив кожу свету, почувствовала, как мельчайшие веснушки на переносице и скулах, вылезшие за последние солнечные дни, будто жмурятся от удовольствия. В ушах стоял негромкий, умиротворяющий гул – пчела, заблудившаяся в сирени, далекий смех детей с площадки, скрип качелей.

Ей двадцать. Она живет в большом городе. Учится на переводчика, уже на третьем курсе. У нее есть работа, которую она, кажется, даже любит. Мысленно произнося эти факты, как заклинание, она пыталась в них поверить. Иногда, в такие вот минуты полного слияния с миром, когда ветерок трепал непослушную прядь волос, выбившуюся из косы, а под ногами мягко хрустел чистый песок дорожки, она почти чувствовала себя счастливой. Почти. Где-то глубоко, на самом дне, все равно таился холодный, твердый камушек тревоги – вечный спутник тех, кто всего добивается сам. Но сейчас она его проигнорировать.

Она была невысокой, хрупкого сложения, и со стороны могла показаться хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Но в этой хрупкости для внимательного взгляда сквозила упругая, пружинистая сила, будто у молодого деревца, которое гнется под ураганом, но не ломается, чтобы снова выпрямиться к солнцу. Ее русые волосы, цвета спелой ржи, были туго и старательно заплетены в плотную, неброскую косу, лежавшую тяжелой вязкой вдоль спины. На солнце в них вспыхивали золотистые нити, отбрасывая теплые блики на бледную после зимы кожу лица и шеи. Лицо было не кукольно-правильным, но живым и выразительным. Серые глаза, обычно серьезные, внимательные, все подмечающие, сейчас смягчились, утратили свою ежедневную собранность. В них появилась глубина и легкая задумчивость, пока она следила, как на центральной клумбе раскачиваются на тонких стеблях первые тюльпаны – ярко-алые, будто капли свежей краски на бархатной зелени.

На ней была простая белая футболка из тонкого хлопка, немного поношенная, но чистая, и старые, выстиранные до мягкости джинсы. За плечами – вместительный, потертый на углах рюкзак, битком набитый учебниками, тетрадями и папкой с материалами для работы. Ни сережек, ни колец, ни браслетов. Только простые черные часики на тонком ремешке да едва заметный след от ручки на указательном пальце правой руки. Красота ее была неяркой, неброской. Она не притягивала взгляд ослепительной улыбкой или вызывающим нарядом. Она требовала вглядывания, внимания, как акварельный рисунок, где ценна именно тонкость полутонов, прозрачность слоев, легкая, чуть дрожащая линия. Но именно такая красота, лишенная прикрас и напускного лоска, и была настоящей. Той, что идет изнутри и с годами не тускнеет, а лишь наливается тихим, уверенным светом, как это майское утро.

Аллейка вывела ее из парка к элитному кварталу с аккуратными кирпичными домами. Еще один поворот – и вот он, подъезд, где ее уже ждали. Работа. Она нажала код, и массивная стеклянная дверь бесшумно отъехала в сторону.

– Маша! Маша пришла! - пятилетний Марк, услышав щелчок замка, вылетел в прихожую, как шальная пуля, едва не сбив с ног трехлетнюю Софи, ковылявшую следом.

– Осторожно, комета, – улыбнулась Мария, ловя мальчика в охапку. – Здравствуйте, мои хорошие.

– Маша, смотри, я нарисовал корабль! – не унимался Марк, таща ее за руку в гостиную, где на огромном столе уже был разложен его художественный беспорядок.

– А я… я учива стишок, – скромно, но очень гордо сообщила Софи, доверчиво сунув свою маленькую ладошку в руку Марии.

Работа Маша официально называлась «няня», но по сути была гувернанткой для дошкольников. Умные и занятые родители, увидев в студентке, выложившей на одном из многочисленных сайтов анкету, не только ответственность, но и настоящий талант, доверили ей подготовку детей к школе. И Мария оправдывала доверие сполна.

Час они посвятили письму. Марк, высунув кончик языка от старания, выводил в прописи палочки и крючочки.

– Вот так, молодец. Кисть руки расслабь, не дави так сильно на ручку, – мягко поправляла Мария, проводя пальцем по его напряженным маленьким пальчикам. – Представь, что рисуешь перышком на воде.

– А букву «М» мы когда будем писать? Она же есть в моем имени!

– Скоро, Маркуша. Сначала нужно подружиться со всеми палочками, они – основа для всех букв.

Потом был английский для самых маленьких. Мария расстелила на ковре яркий плед и усадила детей в кружок.

– Okay, my little birds. Repeat after me, – она вытащила из коробки игрушечную корову. – A cow. What does the cow say?

– Moo-oo-oo! – радостно мычала Софи.

– Right! A cow says «moo». Can you say «a cow»?

– Э-кей-коу, – старательно выговаривал Марк.

Мария смеялась. В такие моменты она забывала про усталость. В ее руках дети, обычно непоседливые и избалованные, становились сосредоточенными, любознательными. Она не заставляла, а увлекала. Не зубрила с ними скучные цифры, а играла в магазин, где нужно было «купить» три яблока и две конфеты. Ее терпение казалось безграничным, а спокойная, мелодичная интонация действовала лучше любых окриков.

Проводив детей на послеобеденный отдых и оставив родителям подробный отчет об успехах, Мария снова вышла на улицу. Вечерело. Но ощущение покоя, заработанное за рабочие часы, мгновенно испарилось, стоило ей вспомнить об университете. В голове всплыли обрывочные фразы с сегодняшних лекций.

«К сессии, коллеги, нужно подойти во всеоружии…»

«Объем материала критический, советую начинать повторение уже сейчас…»

«Те, кто рассчитывает на «авось», могут сразу записаться на пересдачу в сентябре…»

Преподаватели, один за другим, нагнетали атмосферу. Студенты в коридорах толпились кучками, лихорадочно делясь конспектами и слухами о возможных вопросах. Воздух в институте был густым от стресса и кофеина. Мария вздохнула, поправила тяжелый рюкзак. Впереди были долгие ночи с учебниками, конспектами и чашкой холодного чая. Ее стипендия была смехотворной, а от работы отлынивать она не могла – каждая копейка была на счету.

Она свернула с широкого проспекта в лабиринт знакомых, узких улочек старого района. Здесь пахло не сиренью, а пылью, помоями из открытых подвалов и старой штукатуркой. Ее дом был пятиэтажной «хрущевкой», серой и обветшалой. Подъезд встретил ее привычным мраком и запахом кошачьей мочи. Три этажа вверх по скрипучим ступеням – и вот он, ее «форпост». Квартира была съемной.

Ключ щелкнул в замке с трудом. Мария толкнула дверь плечом и вошла.

Комнатка в двенадцать квадратов. Узкая железная кровать, застеленная простым ситцевым покрывалом. Старый платяной шкаф, створка которого вечно заедала. Письменный стол у окна, заваленный стопками книг, папками с конспектами и чашкой с забытым чаем. На подоконнике – три кактуса в пластиковых горшках, ее единственные «питомцы». Обои когда-то были веселыми, в мелкий цветочек, но сейчас выцвели и отклеились по углам. Печка-«батарея» зимой едва теплилась, а летом в комнате стояла духота. Но платить за большее у Марии не было возможности. Этих денег хватало ровно на еду, проезд, скромную одежду и, собственно, саму аренду.

Она сбросила рюкзак на пол, села на кровать и закрыла глаза. Откуда-то из глубины памяти, как всегда в моменты тишины и усталости, всплыли картины прошлого.

Восемнадцать лет. Она – только что поступившая на бюджет абитуриентка, полная надежд. Родной город, тот же самый. Общежитие? «Извините, мест для иногородних не хватает, а вы, как прописанная в городе, не имеете права». Пришлось оставаться дома. Но дом перестал быть домом два года назад, когда от рака умерла мама. Отец, сломленный горем, словно бы умер вместе с ней. А через полгода в их жизни появилась Она. Алла Викторовна. Подруга юности отца, «несчастная одинокая женщина» с дочкой-подростком. Лиза была на четыре года младше Марии, и вскоре выяснилось, что она – ее сводная сестра, плод давней связи отца и этой самой Аллы.

Мачеха быстро взяла бразды правления в свои руки. Ее дочь, Лиза, стала центром вселенной. Лиза – красавица, Лиза – талант, Лиза должна ни в чем не нуждаться. Мария превратилась в тень, в прислугу, в вечно виноватую. «Твоя тарелка плохо вымыта». «Ты снова наступила Лизе на ногу? Специально?» «Твое место вон там, на кухне, не мешай нам смотреть телевизор». Отец сначала пытался заступаться, но его быстро осадили. Он сдался. И Мария поняла – нужно бежать. Любыми путями. Она нашла эту комнатушку, упаковала один чемодан своих вещей и ушла, хлопнув дверью. Отец молча смотрел ей в спину, а в его глазах читались лишь растерянность и вина. Она любила его. Но оставаться было нельзя.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что с обеда прошло много времени. Мария встряхнулась, отгоняя тяжелые мысли. Она разобрала пакет с продуктами, купленными по дороге: дешевые макароны, куриные бедра по акции, молоко, хлеб. Сытная, простая, экономная еда. Поставила на плиту чайник.

Нужно расслабиться. Хотя бы на полчаса. Сегодня был особенно тяжелый день. Мария прошла в совмещенный санузел – тесную кабинку с облупившейся краской. Она включила воду в старой эмалированной ванне, с силой повернув скрипящий кран. Струя сначала хлынула ржавая, потом, набирая силу, стала прозрачной и горячей. Пар быстро заполнил маленькое пространство. Мария уже представляла, как погрузится в горячую воду, закроет глаза и хотя бы на время отключит мозг, вечно занятый учебой, работой, подсчетами бюджета.

Она как раз собиралась раздеться, когда раздался звонок.

Короткий, резкий, настойчивый. Один раз.

Мария нахмурилась. Кто это? Никто ее не навещал. Соседи? Но они звонили в дверь редко и всегда деликатно. Курьер? Она ничего не заказывала.

Она подождала, прислушиваясь. Может, почтальон ошибся дверью?

Звонок повторился. Снова один раз, но уже более требовательно.

Мария вышла из ванной, вытерла руки о джинсы и подошла к двери. Стала на цыпочки, чтобы заглянуть в глазок.

На площадке горел тусклый свет, отбрасывая желтые пятна на грязный линолеум. Никого. Абсолютно пусто.

«Показалось, – подумала она с облегчением. – Или дети балуются».

Она уже собиралась вернуться к своей ванне, когда что-то заставило ее замереть. Ни звук. Ни движение. Какое-то внутреннее щемящее чувство, холодок под кожей. Интуиция, которую она давно научилась слушать, вдруг забила тревогу. Ее рука, будто помимо воли, потянулась к цепочке. Пальцы нашли холодную железную скобу, вставили ключ. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине.

Она медленно, осторожно потянула дверь на себя.

Сначала она ничего не поняла. Порог был пуст. Но потом взгляд упал вниз, и у нее перехватило дыхание.

Прямо на холодном кафеле, у самого косяка, стояла плетеная корзинка. Небольшая, старая, из светлого лыка. Она была накрыта мягким, пушистым пледиком нежно-зеленого цвета. И из-под этого пледика доносилось тихое, ровное, сонное сопение.

Мария замерла, не веря своим глазам. Она оглядела пустую лестничную клетку – ни души. Сердце начало бешено колотиться где-то в горле. Она опустилась на колени, руки сами потянулись к корзинке. Пальцы коснулись мягкой ткани пледа. Она приподняла его угол.

И застыла.

В корзинке, укутанный в тонкое одеяльце, спал младенец. Крохотный. Личико было розовым, пухленьким, с длинными темными ресницами, лежащими на щеках. Крошечный ротик что-то сосал во сне. Ему, судя по размерам, могло быть от силы месяц, не больше.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Что? Кто? Зачем? Мысли метались, как перепуганные птицы.

Звонить в скорую? В полицию? Поднять на ноги всех соседей?

Но ребенок спал так мирно, так беззащитно. Мария, почти не отдавая себе отчета в своих действиях, осторожно подняла корзинку. Она была удивительно легкой. Она занесла ее в квартиру, поставила посреди комнаты на пол, и только тогда отступила на шаг, охваченная ужасом.

Что делать? Что вообще происходит?

Малыш во сне пошевелился, сморщил носик. Его тихое сопение оборвалось. Ротик раскрылся, и раздался жалобный, негромкий писк. А через секунду этот писк перерос в полновесный, требовательный, душераздирающий плач.

Звук был таким громким и таким живым в ее тихой, одинокой квартире, что Марией овладела какая-то странная, автоматическая собранность.

– Тихо, тихо, маленький, все хорошо, – зашептала она, сама не зная, откуда берутся эти слова.

Она снова опустилась на колени перед корзинкой. Руки все еще дрожали, но движения стали увереннее. Она осторожно взяла плачущий сверток на руки, чувствуя, как он весь напрягается и бьется в ее ладонях. Он был таким крошечным, таким хрупким.

– Давай-ка посмотрим, что тут у нас, – бормотала она, пытаясь успокоить и его, и себя.

Она положила ребенка на свою кровать и принялась разворачивать одеяльце. Под ним оказался чистенький, нарядный комбинезончик. Малыш кричал, суча ножками. Нужно было понять, сухой ли он, может, он голодный? В корзинке, под сложенной пеленкой, она наткнулась на небольшой сверток. Развернув его, она обнаружила несколько чистых подгузников, упаковку влажных салфеток, бутылочку с готовой смесью, которая еще была теплой, и… три конверта.

Белые, обычные бумажные конверты.

Первый был формата А4, плотный. Мария вскрыла его дрожащими пальцами. Внутри лежал официальный бланк – свидетельство о рождении. Где-то в области сердца что-то ёкнуло. Она пробежала глазами по строчкам.

«Иван. Дата рождения…»

Мальчик. Его зовут Ваня.

Второй конверт был поменьше. В нем оказалось заявление. Заявление об отказе от ребенка. Юридический документ, заполненный неровным, нервным почерком. В графе «в пользу» было вписано ее имя. Полное имя. Мария Иванова. И стояла подпись. Подпись, которую она знала слишком хорошо. И печать какого-то частного нотариуса.

У Марии потемнело в глазах. Она судорожно глотнула воздух и схватилась за третий конверт. Самый простой, дешевый, листок в клетку, сложенный вчетверо. Она узнала этот размашистый, небрежный, вызывающе-дерзкий почерк еще до того, как прочла первое слово.

«Приветик, систер. Держи. Теперь он твой сын. Требовать, чтобы ты его растила, я не вправе, но детский дом… Не смогла. Так что решай сама. Захочешь избавиться от этого выродка – твоё дело, я не осужу. О родителях можешь не беспокоиться – они не знают. Не знал и его отец. Он мой одногруппник. И пусть так останется. Он человек из другого мира, очень влиятельный. Когда я лишь намекнула на возможную беременность, он едва не поднял на меня руку. Так что не ищи его – это опасно. Завтра утром я улетаю. В Лондон. Не пытайся связаться. И… давай сделаем вид, будто это твой ребёнок. Я не хочу иметь с ним ничего общего. Прости меня за это недоразумение, Лиза. Просто… прости.»

Лист бумаги выпал из онемевших пальцев Марии и беззвучно упал на пол. Она медленно, очень медленно подняла голову и посмотрела на ребенка. Мальчик, устав от плача, снова затихал, делая губками сосательные движения. Ваня. Ее племянник. Сын ее шестнадцатилетней сестры, которая теперь укатила в Лондон. Брошенный на пороге, как котенок. К сожалению, проверить правдивость написанного не представлялось возможным, с момента как я ушла из родительского дома ни с кем оттуда я не поддерживала связь. Я даже не знала, что Лизу отдали в колледж и по всей видимости в скором она заканчивает первый курс!

Мария опустилась на пол возле кровати, обхватив голову руками. Тишину комнаты теперь нарушало только тихое посапывание малыша и гул набирающейся в ванной воды. Ее мир, такой хрупкий, такой выстраданный, только что разлетелся на тысячи осколков. И в центре этого хаоса лежал крошечный, беспомощный человек, за судьбу которого теперь отвечала только она.