Сестра Темнейшего. Пока сближаются пути

Кровь за кровь. Сестра Темнейшего

Часть 1. Пока сближаются пути

Пролог

Несколько десятков лет назад.

Месяц Джилиин, зима.

– Кто бабочку ту обвинит, что вдруг мне села на запястье? Её не видеть – свыше счастье, ведь крылья – что гранит.

– Ты говоришь загадками.

Её силуэт на фоне окна казался тёмным, а она – удивительно хрупкой. Ни дорогая ткань, ни редкий мех воротника и накидки не делали её более реальной, менее невесомой – и потому выступающий живот бросался в глаза даже на таком сроке. Ткань платья, спадавшая свободными волнами, словно подчёркивала её состояние, заставляла задуматься о более строгих правилах посещения дворца – хотя куда уж строже.

Руки были тонкими и изящными, и брачные браслеты казались слишком тяжёлым украшением. Может, он всё-таки поспешил?..

Всегда эти мысли настигали его так не вовремя.

– Да? – она меж тем обернулась, задумалась, потом кивнула. Тихо зазвенели тонкие серебряные подвески у висков, тиара блеснула затейливым узором в волосах. – Наверное, ты прав.

– Не «наверное», а точно, – ворчливо заметил он, откладывая бумаги в сторону, а потом добавил: – Ты бы отошла от окна-то – там дует.

Эльфийка улыбнулась, склонив голову, потом снова взглянула на стекло, затянутое морозными узорами:

– А я даже не почувствовала. Принесёшь плед? Хочу и дальше любоваться вьюгой.

Отказать ей и настоять на своём он не смог. Впрочем, могло ли быть иначе?..

***

Когда венценосный супруг, тихо ворча, ушёл выполнять её просьбу, эльфийка положила руку на округлившийся за последние месяцы живот и произнесла задумчиво, глядя, как ветер рассыпает вихрь снежинок, словно заправский заезжий фокусник – конфетти:

– Гранитные крылья, значит… Тебе многое предстоит, моя принцесса. Надеюсь, тяжесть короны не заставит тебя разучиться летать.

Последние месяцы выдались тяжёлыми. Нелегко быть так высоко, когда привыкла к маленькому дому и спокойной жизни. Непросто идти этими коридорами, восхищаться этими колоннами и лепниной, когда за спиной шепчут… Всякое. Недоброе.

Паранойя мужа обострилась, и гости к ней захаживали теперь редко. Из всех развлечений – только сад и разговоры со слугами, и то – под пристальным наблюдением. Она понимала, зачем – но всё равно было непривычно, тяжко и тоскливо, когда супруг не мог уделить ей время.

Падчерица же вовсе смотрела волком, и стоило больших усилий сохранять хотя бы нейтралитет – ради мужа, ради страны, которая в одночасье стала и требовательным капризным ребёнком, и суровым судьёй. Амальвина, какими бы резкими не казались её слова, была права, когда, сузив глаза, высказала всё, что думала: не рождена она была править, непростая ноша легла на чело тяжёлым венцом. И как вот справиться, как не ошибиться и завоевать доверие, когда всем сердцем понимаешь: противник – прав?

Да и она понимала, почему Амальвина была к ней столь сурова. Омрачённый горем разум не хотел принимать горькую правду – и проще было решить, что это она, новая жена правителя, стала точкой отсчёта всех бед.

Иногда казалось, что всё, что она делала – и вовсе бессмысленно. Её не воспринимали всерьёз, подвергали сомнению, а выбор любимого эльфа осуждали. Она знала, почему – и будь это кто-то другой, быть может, и она бы была среди подобной толпы?..

В особо гнетущие дни ей хотелось вернуться под своды храма, взглянуть на прекрасные каменные лики, спросить, верно ли она поступила, покинув их по зову сердца. Отчаянно хотелось спокойствия и умиротворения тех стен, молчаливой поддержки сестёр и краткого, но доброго слова матушки-настоятельницы... Но после, найдя глазами любимого эльфа, она с щемящей тоской понимала: не сможет.

Она не сможет его вот так вот бросить одного. Не сможет подвести. Не сможет без него прожить ни одного спокойного дня – ведь внутри до сих пор горит желание видеть, чувствовать рядом. И хочется касаться длинных волос, в которых серебрятся уже нити преждевременной седины, гладить по точёным скулам, прижимать крепко-крепко к сердцу, что стучит настолько сильно только в его присутствии. Слушать стук его сердца – такой родной и умиротворяющий, особенно сейчас.

Нельзя отказаться от взаимной любви, что расцвела подарком в душе, вопреки всему. Хотя от того, что видели её глаза здесь, довольно трудно было абстрагироваться.

Свою лепту внесла и прошедшая война – и хоть страсти немного улеглись, всё равно, нет-нет, да услышишь тихие проклятия, буркнутые под нос. Прямо, конечно, сказать не осмелятся – супруг был скор на расправу, – но и тягучее молчание, слова, застрявшие в горле и светившиеся во взглядах, проигнорировать не получалось: как бывшей жрице, ей уже приходилось читать чужие души. И она маялась в растерянности, потому что впервые в жизни не знала, как помочь, не навредив при этом своей маленькой семье – не было у неё раньше настолько большой ответственности и груза. Не было и недоверия ко всем супруга, опасной тенью возникавшего за плечом каждый раз, стоило только с кем-то из дворовых завести беседу.

Его тревогу она понимала – и признавала необходимой. И всё-таки в таких условиях лекарем душ оставаться было довольно сложно.

Впрочем... Теперь всё это было неважно. Главное – то, ради чего она решилась на этот шаг и эти отношения, – почти вошло в её жизнь, надо было только набраться терпения.

Под ладонью она чувствовала уже ставшее привычным тёплое биение чужого сердца. Ей оставалось не так уж много времени – она чувствовала это.

И собиралась с достоинством принять всё, что ей приготовили Сёстры.