Сестры Морриган

Мальчик любил море.

Замок его отца был серым и врос в тело скалы так, что издали и не поймешь – где кончались его невысокие обветшалые стены, и где начинался утес. Об утес разбивались белогривые волны. Зимой так штормило, что замок содрогался от ударов, а по его коридорам вечно гулял ветер. Брызги долетали до источенных временем зубцов крепостной стены. Здесь всегда пахло солью, на стенах скапливалась влага – не спасали даже выцветшие старые гобелены и нежаркий огонь в камине.

Но море было другим. Свинцовым, хмурым, иногда почти черным зимой, с белыми барашками пены. Изумрудно-зеленым летом, с полоской яркой лазури у горизонта, и серебряным на закате. В море водились сэлки, полуженщины-полутюлени. Иногда они выбирались на скалы, рассаживались там, чесали волосы гребнями из раковин диковинных моллюсков и пели так сладко, что заходилось сердце. Правда, отец мальчика, владелец замка Кэйр-а-Дрейк, в конце концов вызвал катартира из города, и тот изгнал сэлки – якобы потому, что те заманивали мужчин своими песнями, а затем топили их в море. Мать мальчика плакала и просила отца пожалеть волшебных созданий, но отец был неумолим. В молодости он ходил в походы с Августом Вакарием, одним из верховных теургов Альбиона, и был верен слову и делу Апейроса. Значит, никаких сэлки.

Что касается матери, то она прибыла из Зеленой Эйре, где до сих пор втайне чтили Туата де Даннан, иначе сидов, и других обитателей холмов. Она напевала сыну старинные колыбельные, рассказывала про Кухулина и Фердиада, про фенниев и их предводителя, мудрого Финна, про Оссиана и, конечно же, историю пылкой и горькой любви Диармада и Грайне. Отец хмурился, слыша эти истории, однако до поры до времени не возражал – кроме тех случаев, когда мать заводила рассказ о предках мальчика. По ее словам, их родовым именем было вовсе не Йоль, и семейное древо отца уходило корнями глубоко в историю их земли. Якобы супруг ее, лэрд Годрик, был последним потомком легендарного короля Утера Пендрагона и состоял в родстве с тремя сестрами-феями, Морганой, Моргаузой и Элейн.

- А на самом деле, - шептала она, - имена тех сестер Маха, Бадб и Немайн, богини войны, смерти и судьбы, и зовут их Сестрами Морриган…

Услышав эти речи, отец всегда прерывал ее и страшно гневался.

- Не забивай голову ребенку пустыми россказнями, - бушевал Годрик Йоль, отчитывая супругу. – Если твоя триединая богиня и существовала когда-то, то ее давно уничтожили слуги Апейроса. И это к лучшему, потому что люди должны сами решать свою судьбу, а не подчиняться надменным и капризным богам.

Мать бледнела и шептала слова на древнем языке, а на шее она носила трикселион – круглый амулет, в центре которого три спирали (а, может, и три сплетающиеся хвостами змеи) выходили из общего средоточия. Он был одновременно похож и не похож на амулет катартиров ордена Апейроса, схизматикон. Иногда мальчику казалось, что даже имя, которое ему дали, Франк, было символом этого разрыва – знаком того, что Годрик Йоль отрекается и от древних бриттских корней, и от веры его матери, желавшей назвать сына Энгусом.

И все же отец и мать любили друг друга и редко ссорились. Так было до того дня, пока в замок и в окружающие его холмы не пришла Болезнь.

Кто-то называл ее лихорадкой, кто-то – проклятием или черной смертью, хотя расползающиеся от нее по телу черные пятна и не были похожи на чумные бубоны. Сначала человек кашлял и маялся горячкой, потом кожу начинали пятнать черные отметины с запахом гниения, а на третий день больной умирал. Отец приказал закрыть ворота замка и поднять деревянный мост. Мальчик стоял на стене и смотрел, как над деревней у подножия их утеса стлались густые дымы – это люди жгли тела умерших от Болезни. А потом Болезнь все же прокралась в замок, то ли с водой, то ли с ветром, и люди начали умирать уже внутри кольца каменных стен. А потом заболел и он сам.

- Твой Апейрос пуст и не приносит облегчения!

Он слышал крики матери сквозь волны жара, от которого мутилось сознание. Мать смачивала простыни, но лихорадка была так сильна, что ткань мгновенно высыхала, прикасаясь к его коже, и не приносила облегчения.

- Он ничем не поможет нам, а все потому, что мы забыли настоящих богинь. Мы перестали поклоняться Матери Всего, и она обратила на нас свой гнев!

- Молчи, глупая женщина, и молись…

- Кому? Пустоте? Твоему богу, стирающему память о настоящих богах?

Мальчик пытался отвернуться к стене и заткнуть уши, но сил не было. Его худенькое тело сотрясал кашель. Сил не хватало даже на то, чтобы отвести прилипшие ко лбу, мокрые от пота волосы. Он смотрел вверх, и ему чудилось, что над кроватью по потолку бродят не отблески огня от камина, а какие-то тени – может, души убитых сэлки? Может, так они мстили за свою гибель? Ему хотелось плакать, но слез тоже не было.

А потом пришла третья ночь.

***

Наверное, он все же заснул или бредил, потому что мать явилась в его спальню не как обычно, в домашнем платье из синего выцветшего сукна, а в плаще-худе с капюшоном, и волосы ее были распущены, и в них – или это только чудилось – были вплетены перья ворона.

- Вставай, - сказала она и потянула его за руку.

Он не мог встать, никак не мог, и все же поднялся.

Они вышли из комнаты, и мать вела его за руку.

Они спустились по узкой лестнице, но не в каминный зал, а ниже, и вышли из замка не через ворота, а тайным ходом, о котором знали только отец, мать и сам мальчик, и еще их стюард по имени Джон Бардольф.

Ход открывался на узкую тропу прямо в толще утеса. Тропка вела над морем, и мальчик ощутил на лице соленые брызги, почувствовал, как дрожит скала под ударами волн, и услышал крики птиц – хотя была ночь, и птицы кричать не могли. Мать несла в руке масляную лампу, и желтый свет запрыгал по трещинам и разломам камня, блестевшего от влаги. Мать прикрыла огонек рукой. Так они и шли. Обогнули утес и спустились в долину за ним, и только тут маленький Франк Йоль спросил:

- Куда ты ведешь меня?

Мать чуть сдвинула капюшон, открывая бледное, сосредоточенное и хмурое лицо, и ответила:

- Апейрос не поможет, Франк. Ни он, ни его слуги – они могут изгонять духов или богов, но не болезни.

- Разве Болезнь не наслана злыми духами? – повторил он то, что слышал от слуг.

Мать промолчала.

Теперь, когда жар отступил, мальчик дрожал от холода, и камни ранили его босые ступни – ведь он не успел ни одеться, ни обуться, и был только в своей спальной рубахе с длинными рукавами.

- Куда мы идем? – повторил он.

- Тут недалеко в холмах есть одно место, - неохотно ответила Эйлин Ни Мах, Эйлин Йоль в замужестве. – Древнее и священное. Я попрошу помощи у тех, кто меня услышит.

- Но мне уже лучше, - запротестовал ее восьмилетний сын и попытался выдернуть руку. – И отец запрещает молиться старым богам.

- Отец заболел, - все так же хмуро ответила Эйлин. – Как и все остальные в Кэйр-а-Дрейке. Только я осталась здорова, потому что меня хранил амулет Богинь.

Маленький Франк тряхнул головой. Все это как-то не укладывалось у него в сознании, а, может, понять мешала Болезнь, терзавшая его тело. Только сил вырываться у него становилось все меньше, так что он покорно тащился за матерью по козьей тропе, размытой недавними дождями, все дальше и дальше в холмы. Босые ноги скользили по грязи, а над тропой серыми тенями нависали вершины. В небе неслись тучи с бледными, как у рыб или змей, подбрюшьями, между ними плясали редкие грозовые сполохи, но грома не было слышно.

Они прошли между двух почти отвесных стен ущелья, источавших холод. Только наверху за камни цеплялся жалкий кустарник, почти целиком обглоданный козами. Кругом царила ночь, но в этой перемежаемой вспышками света тьме Франк отчего-то отлично видел. Путь привел их на ровную каменную площадку, со всех сторон окруженную скалами. В центре площадки высился плоский валун или, может, древний алтарь, а вокруг него стояли три истукана, отдаленно напоминавших женские фигуры. У одной из них была воронья голова с длинным клювом – или так показалось мальчику в неверной пляске зарниц и теней. Вторая, длинная и тощая, напоминала вставшую на дыбы змею, и лишь третья фигура была целиком женской, но вот отбрасываемая ею во время небесных вспышек тень была тенью огромного паука.

Остановившись у старинного жертвенника, мать поставила лампу на землю и вытащила из-за пояса узкий нож.

- Что ты хочешь сделать? – испуганно спросил сын.

Он больше не кашлял, потому что на третий день Болезни кашель уходил. И обычно приходила смерть, но это днем, а сейчас все еще длилась ночь.

Мать, не говоря ни слова, резанула себя по запястью – а, когда выступила кровь, вывела ей на щеках сына две черты. Третью она нарисовала ему на лбу, но не кровью, а чем-то сыпучим и легким, что достала из маленького поясного мешочка. Возможно, это был пепел, только несло от него отчего-то палеными птичьими перьями.

- Ложись на камень, - приказала она.

В словах ее была сила, которой он не мог противостоять, поэтому покорно вскарабкался на камень и лег лицом вверх. Алтарь холодил спину сквозь тонкую ткань рубашки. В небе продолжали свою мертвую пояску зарницы, и еще мчался всадник на восьминогом коне, а за ним следовала свора тощих серых псов – или так показалось мальчику. Всадник трубил в рог, и море, и холмы вторили его зову.

А Эйлин Ни Мах сказала такие слова:

A Bhádh, a Mhácha, a Nheamhain,

Siúracha na Banríona Mhóire,

Freastalaim ar bhur nglaoch ó dhoimhneacht mo chroí.

Sibh atá cumhachtach thar gach neart,

Sibh atá gealadh ar na réalta agus ar an oíche,

Sibh atá fréamh agus feirge an domhain.

Le mo ghuth oscailte, le mo anama oscailte,

Guím oraibh, a Bhádh na bhfianóg, a Mhácha na talún,

A Nheamhain na bhfáthanna agus na fiosrachta.

Tá mo leanbh i ngalar, i ndorchadas agus i bpéin.

Scaoiligí an galar seo ón gcorp beag seo.

Tugaigí an gealadh, an fórsa, an leigheas.

Мальчик плохо понимал ее язык, но услышал, кого она призывает. Он дернулся, попытался скатиться с алтаря, однако какая-то сила удерживала его, вжимая спиной в шершавую поверхность валуна. На миг ему показалось, что статуя с вороньей головой ожила и повела клювом, и тогда он услышал шепот – на том же чужом языке, но вполне понятный:

«Дочь Махи, дитя нашей крови, мы слышим тебя. Мы внимаем тебе. Мы даем тебе выбор. Убей своего первенца на нашем жертвенном камне, и Болезнь оставит ваш край, и воспрянет твой муж, и ты родишь еще троих здоровых сыновей, что вырастут славными воинами. Или выбери его, и тогда твой супруг умрет, и Болезнь не пощадит никого в деревне и в замке. А ты сойдешь в землю последней, проклиная себя за нерешительность. Так предлагаем мы, но выбирать тебе».

- Мама, не надо, - чуть слышно прошептал он, когда Эйлин Ни Мах, служительница Сестер Морриган, занесла над ним нож с узким клинком.

Лицо матери исказилось, и он закрыл глаза в ожидании смертельного удара. В самом деле, Эйлин следовало выбрать отца и всех обитателей замка, тем более что богини обещали ей еще троих здоровых сыновей.

«Только сделай это быстрее», - мысленно взмолился мальчик, потому что ждать становилось невыносимо.

- Я не могу!

Крик матери полетел над площадкой и отразился от окружавших ее скал, и маленькому Франку почудилось, что это захохотали статуи.

- Я не могу сделать этот выбор, лучше возьмите меня, Великие Сестры!

- Нам не нужна твоя жалкая жизнь, - ответил первый голос, похожий на воронье карканье.

- Жизнь той, что изменила своим богам, - вторил другой, похожий на шипение змеи, или даже трех змей.

А третий, глубокий и царственный, возразил им:

- Возьмем ее, сестры. Ребенок все равно явится за ней следом.

И все три расхохотались, и эхо сделалось еще громче, нестерпимым, словно все неслышные раньше громы одновременно зарокотали над древним святилищем, и всадник в небе затрубил в свой рог. Мальчик вскинулся и открыл глаза, зажимая при этом руками уши. Его больше ничто не держало. Его тело стало легким и охотно повиновалось ему, как до Болезни. Но кругом была только тьма – ни пляски серых теней, ни сполохов в небе, и даже масляный светильник потух.

- Мама! – выкрикнул он.

Никто не ответил ему. Даже эхо.

…Всю ночь мальчик бегал по скальному лабиринту и звал мать. Лишь под утро, усталый и с разбитыми ногами, он вновь вышел к святилищу со статуями и алтарным камнем и прикорнул на камнях у подножия валуна. Несмотря на холод, ему удалось забыться сном. Разбудили его чьи-то пронзительные вопли.