Сетово отродье

И там я предам смерти полной огня

Всех тех, кто с тобой разлучает меня.

Канцлер Ги

Бродячий сказитель выглядел странно. Одежды его, заплатанные грубо и небрежно, казались удивительно чистыми. Лицо, почти скрытое головным платком, белым в голубых полосах, казалось неуловимым чертами, одна половина прекрасна, впору знатному юноше, с агатовым оком под резкой бровью, вторую безобразил ветвистый шрам, проходящий от виска по щеке и оттягивавший книзу губы.

Пожалуй, человек набожный осенил бы себя знаком Озара1 и прошел мимо со словами «благослови тебя Сокол, пришелец», а мысленно закончив «но держись подальше». Только ребятне, босой и полуголой, в одних пыльных схенти2, плевать. Они расселись вокруг, под стеной старого зернохранилища, перешептываясь и ковыряя в носах, слушать сказку. Конечно, страшную, зачем иначе сказки серьезным людям десяти зим от роду?

Око Ра в небесах по милости Нут уж не напоминало яростный львиный глаз, оно поугасло, звенящая голубизна небес смягчилась, и поступью милосердной Исиды в город входил вечер.

– Конечно, та история случилась не в вашем городе, нет. История про одного гончара и красную кошку. Не найдется ли воды, смочить горло? Так и зудит от жары и песка, так и дерет, как зернотеркой…

Кто-то из младших серной сгонял за водой из ближнего шадуфа, пока пришелец напевал мягким, стройным голосом молитву Хору всевидящему, и дети слушали с рождения знакомые слова со странным ощущением чего-то важного и тайного.

– Гончару исполнилось сорок зим, здоровенный, лоснящийся, он умело вел дела. Предпочитал яйцо нынче курице завтра. Отличные горшки и кувшины, даже при царском дворе их покупали, не для стола, для поварни, но слухом земля полнится. Гончар отрастил живот, ходил вперевалку с видом гордым и довольным, поколачивал безответную худенькую жену. Иногда прилетал удар и дочке, глазастой тихой девочке со смоляными косами, ей и десяти зим от роду не исполнилось.

Когда гончар, в белом с зеленым длинном одеянии, сияющий выбритой макушкой и гордо несущий обширное чрево, выходил по праздникам в храм, соседи кланялись ему, кто из корысти, доведется одалживаться, кто из страха.

В долг гончар давал под немалый процент и кредитором был беспощадным, не знающим тени жалости. Немало обездоленных призывали тишком на его лысину гнев богов, но гончар только ухмылялся. Он щедро платил положенное жрецам Амона и Хора, и себя считал достойнейшим из правоверных. Да разве богатый двор, склады, забитые звонким товаром, пустым, как сердце гончара, светлое серебро, а иногда и золото в мошне не подтверждали того?

Тот день сложился неудачно. От не лучшего просяного пива вчера с утра у гончара пучило живот, в лавке на рынке кто-то, чтоб его сердце пожрала Амат, украл у дурака-приказчика несколько колечек дневной выручки… конечно, ублюдку Апопа теперь не видать платы за месяц, как он ни выкручивайся, пусть подыхает с голоду, ежели хочет, вот убыток и покрыт с лихвой, но гончар все одно гневался.

А тут еще пришла тощая рыжая кошка. Гончар любил женщин, охотно пользовался веселыми девицами публичных домов, но эти их сюсюканья, танцы, притирания, и все, на что мужья просаживают доход… нет, развеселая кокетка Баст не его любимая богиня. А уж ее зверье, хитрые, бесстыжие, только рыщущие чего украсть…

Эта рыжая стерва гналась за мышью, мышь запрыгнула в горшок, стоящий в верхнем ряду во дворе среди собратьев, новая партия на продажу, только-только обожгли. А тварь махнула на горшечный штабель, сунула безмозглую башку в горшок… не удержала равновесие. Гончар не успел даже высказать вслух свои мысли в наиругательной форме, когда штабель зашатался, еще миг — и горшки посыпались вниз, раскалываясь с веселым треском!

Кошка свалилась тоже, жаль, ловко избегнув падающего горшка. Стояла, растопырив тонкие лапы и дергала ушами с кисточками. Гончар, не раздумывая, с рыком подхватил камень с земли и метнул.

И попал.

Камень разбил кошачью голову, кошка упала в пыль, перекувырнувшись. О Сетово красное отродье! Не хватало, если соседи увидят и донесут!

Гончар подбежал, колыша животом. Кошка глядела в его лицо желтыми, как золотые монеты, глазами, из обширной раны меж ушами кровь заливала ее мордочку. Ах дрянь! Что теперь делать? За убийство кошки, случайное или нет, царские судьи живо выпишут приказ на тот свет, да и за попытку снимут три шкуры!

Никто, никто не узнает!

Кошка жалобно закричала, будто умоляя о помощи, заскребла лапками дворовую пыль. Живучая пакость.

– Сетово отродье, чего ж ты подвернулась!

Гончар оглянулся в последний раз, никого. Хвала всем богам. И тремя ударами ноги вышиб из твари остаток жизни. Под подошвой противно захрустело, кровь и рыжая шерсть запачкали новый сандалий. Он подхватил маленький трупик и перебросил за высокую глинобитную стену на задворки, вот вам, порвали злые собаки, но не в нашем дворе, нет, мы ничего не видали, и выдать нас некому.

О, проклятая бестия, чтоб тебя вечно грыз Анубис, какой демон занес тебя напакостить почтенному добродетельному человеку!

Ничего. Никто и никогда, сказал себе гончар, никто. Поди докажи. А уж с богами он как-нибудь договорится. Боги любят подношения не меньше царевых писцов, со следующей партии товара он отложит и занесет пожертвование в храм Баст, ведь в сущности, какая разница?

Ну сдохла бы кошка от собачьих зубов за забором? Или подавилась рыбьей костью? Да их сотни перемерло и сотни перемрет, не рыдать же над каждой, как это дурачье, бреющее брови когда их кошка сдохла! Нет, с богами всегда можно уладить, боги не больно-то спешат карать ослушников, царские стражники куда опаснее. Решено. Пусть жрицы Баст гульнут на его деньги, пусть, благое дело. А милосердная богиня забудет за танцами и любовью мелкое недоразумение.

Он совсем успокоился, вечером поучил кулаком жену за пролитую воду для умывания, вкусно, обильно поужинал и уснул мирным сном достойной души в полях Иалу.

Он не спал бы сладко, если б знал: пара глаз все же видела все. Пара темных, удлиненных, уже красивых глаз на худеньком личике. Дочку гончар не баловал. Еще не хватало тратиться на лишний рот, разве вот замуж удачно выдаст… да когда то будет. И кто на такие мощи, в мать, позарится… еще и приданое паршивке копи! Если б худая корова родила сына, наследника и копию батюшки, а так…

Из драгоценностей девочка носила медную бусинку на тонкой смуглой шее, ее немаркий серый наряд никто не назвал бы красивым. Но приглядевшись, подумал бы: иногда рубище только подчеркивает расцветающую красоту.

Она видела все, замерев от ужаса. И когда страшный отец ушел, метнулась серым зверьком на пустырь. Рыжее тельце лежало так, как живые не лежат, в приоткрытой маленькой пасти кровь уже начала запекаться, желтые полузакрытые глаза словно смотрели куда-то далеко-далеко, за горизонт этого мира.

Девочка осторожно, как живую, подняла трупик в подол и поспешила задворками, подальше от опасных свидетелей, слезы текли и текли по ее щекам.

У расписанных лотосами и кошачьими головами задних дверей невеликого храма Баст она сложила печальную ношу на камни крыльца. Всхлипнула, постучала в раскрашенные доски и скорей кинулась прочь. Чтобы не услышать ненароком, как заохает и запричитает старая храмовая служанка.

* * *

Далеко-далеко, а может, совсем близко, за границей горизонта, в иной пустыне. Где золотом отливает небосвод, а из песков поднимаются гробницы неведомых царей. Где пахнет ладаном, смирной и вечностью.

Там на песке сидела маленькая рыжая кошка, и смотрела на новый мир золотыми глазами.

Рядом сгустилась изящная тень, на горячий песок ступила стройная женская ножка в браслете из крохотных золотых бубенцов. В маленькой золотой сандалии, украшенной по краям ляпис-лазурью, сандалии, какой позавидовала бы царская любовница.

Прекрасная женщина в богато расшитом сине-зеленом каласирисе, черные волосы волнами стелются под горячим ветром, глаза явственно раскосые, сияющие словно смарагды, под черными тонкими бровями-крыльями. Чуть вздернутый нос и пухлые детские губы, невинность и страсть. Золотистая кожа, идеальная, светлая, смуглая лишь слегка.

Не просто красавица, от такой мужчины сходят с ума и бросаются с пирамид, отвергнутые.

Она присела рядом с кошкой и сказала медовым, довольно низким голосом. Голосом любящей матери.

– Привет тебе, маленькая сестра. Ты пришла раньше положенного срока. Что случилось?

И кошка ответила, может, и не вслух, но дева поняла прекрасно.

– Меня убил большой страшный человек. Он кинул камень, потом растоптал меня, когда я просила помощи. Он рассердился за свои горшки.

Дева сдвинула брови, обозначив морщинку на гладком лбу.

– Я поняла. Дальше. Он каялся?

– Он выбросил мое тело как падаль, подальше со двора. Если бы его дочка не подобрала меня и не принесла в храм нашей матери Баст, мою плоть пожрали бы черви и бродячие собаки без погребения.

– И все за три разбитых горшка? Сказал он что-нибудь? Я хочу знать все.

Облик девы менялся, из волос поднялись острые ушки, а подол каласириса приподнял черный кошачий хвост.

– Он ругался. Назвал меня «Сетово отродье» перед тем как убил.

И они услышали еще один голос. Голос словно скрипел, продирал по коже, пришептывающий и странно гулкий. Будто говорящий стоит далеко… и одновременно за спиной, и вот-вот положит иссохшую когтистую руку на плечо.

– Сетово отродье? Кто помянул это имя всуе?

Рядом прямо из воздуха сгустилась и явилась высокая, куда выше человека, фигура в странной изодранной одежде, цвета праха и бурых пелен мумий тех, чьи имена не помнит даже их Ка. Руки он прятал под плащом, но голова… голова пятнистой гиены, с тупой широкой мордой и огромными ушами. Усы топорщились, черные губы подергивала судорога. И глаза, не звериные и не человечьи, огненные, кипящие лавой внутри, от их взгляда не скрыться и зарывшись в песок, подобно пустынной ящерице.

Кошка склонилась мордочкой к земле, распластавшись, а дева сделала оберегающий жест нежной рукой. Но не испугалась, хоть не обрадовалась нисколько. Некий продолжал.

– Не тот ли гончар? Ах да… Не бойся меня, красное дитя Баст. Так он назвал тебя «отродьем Сета» и убил, жестоко и бессмысленно?

Кошка кивнула.

Из пасти чудовища вырвалось не то рычание, не то смех. Но без следа веселья.

– Сет не угоден нашему дорогому пухлому другу. Бедный гонимый Сет, как теперь ему показаться на пир богов, униженному храбрым с кошками гончаром? Ах, хоть беги в пустыню от такой беды, прячься в заброшенных гробницах. И что ж поделать слабосильному хромому богу, раз о его жалкое имя уже вытирает сандалии горшечник…

Он задумался на мгновение, облизнулся длинным темным языком.

– Добро. Отныне я, Сет Богоубийца, назову моими отродьями кошек больших и малых, красных как шкура пустыни, черно-красных как ночь над ее песками, бело-красных, как день в песках. Те кто причинит им зло отныне уязвили Меня. Думаю, милая сестрица не против? И в жизни земной и в посмертии, клянусь, никто не забывал мою месть. Хоть сами боги и молчат о ней.

Скажи, дитя, какой карой мне покарать убийцу? Проси чего хочешь.

Рыжая кошка поднялась на лапки и глянула в пламенные глаза, совсем без страха.

– Я мала и глупа, и прожила всего одну зиму. Не успела узнать любви и материнства. Где мне судить и карать.

Накажи его так, как Тебе угодно, я во всем Тебе доверяю. Прошу, но пощади его родных. Его жена сама столько вынесла, она несколько раз кормила и гладила меня, пока муж не видел. А дочка спасла мое тело для достойных похорон. Они не виноваты!

– Не бойся, – чудовище склонило голову набок, слушая ее или свои мысли, – я не трону невинные души. Позаботься о них ты, сестра, тебе будет в радость. Прощайте. Теперь я займусь делом.

Взвихрился рыжий песок, и пропала безобразная фигура.

Кошка подняла мордочку к богине, увидела слезы в прекрасных глазах.

– Ты мудра не по возрасту, маленькая сестра, – сказала Баст нежно,– не обращай внимания.

Он задет не на шутку. Сотни лет не видела его в таком гневе. Я слезливая дурочка, вечно жалею тех, кто не заслуживает и презрения. Правда, боги многое могут припомнить Сету. Но в одном его никогда никто из нас не обвинял. В недостатке жестокости.

Идем, нас заждались твои предки, они мечтают вылизывать тебя и играть с тобой сколько вам угодно. Там не будет боли, страха и голода, и смерти не будет.

Я позабочусь о жене и дочке гончара. Обещаю, дочка вырастет красавицей и умницей, ее встретит царский сын. Им не будет просто, люди не ценят легко доставшегося. Но после испытаний они станут друг для друга лучшими на свете.

– Будут жить долго и счастливо? — кошка запрыгнула к ней на руки и потерлась ушком о дивную грудь.

– Я постараюсь. А у меня все ж есть еще немного сил.

В запахе мяты и весеннего луга они окутались золотым сиянием и пропали.

* * *

Воистину, все обошлось. Боги благоволили почтенному гончару.

Богатый иностранец сам явился на его двор, прибыл в паланкине на плечах шестерки почти голых нубийцев, постучал в дверь и почтительно поклонился хозяину. Пожалуй, за него приличный человек на отдал бы свою дочь, желтокож, глаза косят, но с такими перстнями на пальцах, в тонком белом платке на голове, с такими одеяниями, желтыми, коричневыми, в богатой вышивке можно быть одноногим карликом страхолюднее Беса, невесты набегут сами.

Инородец говорил с неприятно шипящим акцентом, будто прятал в рукаве кобру, но вполне разборчиво. А уж явленный хозяину слиток золота с головку младенца сам сказал все лучше любых толмачей.

Заказ необычный, оттого и недешевый. И только, быть может, пара гончаров города может такой сотворить.

Изготовить и обжечь огромный горшок, такой, чтобы туда целиком уместился молодой осел. Потом доставить его во двор храма Баст (опять эта Баст) для праздничного угощения.

— Вашша милоссердная богиня по молитвам моей наложницы спассла меня, заблудившегося в пустыне, ах, я так Ей благодарен. И теперь порадую ее почитателей, разве не сславно? Но вы должны ссами сследить за работой, я не очень полагаюсь на подмасстерьев, таков уговор.

После нескольких полновесных золотых колец задатка гончар вполне согласился бы и сладить горшок для варки младенцев. Он сразу же отдал распоряжения, договорился доставить глину и вовсе забыл на радостях о былых бедах.

За лепкой и обжигом он следил лично, и горшок удался на славу. Нежно-розовый, с прочными и гладкими стенками, изящно сужающийся к горловине. Обжиг занял день и ночь, мастер сам ходил вокруг импровизированной печи, поддерживая жар. Прекрасная работа, достойная храма богини. Да что, от такой известности не отказываются люди с умом, царские поварни будут только началом. Есть еще храм Амона и другие, есть дворы царских писцов и городского архитектора… ох, мечты, мечты, сладкие, как финики на поминках врага.

Горшок освободили от всяческих прокладок и подпорок. И нанятая иностранцем упряжка прекрасных быков, на новой волокуше неспешно доставила бережно устроенный в соломенном гнезде сосуд во двор храма Баст. Там прислужницы уже обсуждали будущий пир.

— Приглашаю и васс, госсподин гончар, вссе рады видеть масстера.

Жареные мясо и рыба, пиво и даже кувшинчик настоящего виноградного вина, гончар имел право себя побаловать после такой работы. Подмастерья получили по чашке пива. Жене с дочкой и то перепало из объедков, пусть благодарят щедрость мужа и отца. Гончар уснул в своей комнате тяжелым темным сном.

Он проснулся от жесткости ложа, странной вдавленной формы. Локти и ступни затекли, и когда гончар пошевелился, то обнаружил себя совершенно голым в полной темноте. И даже встать не получалось, руки и ноги отказывались служить. Одна голова двигалась. Он задергал ею и тут же приложился о твердое бритым затылком, больно и гадко. Пахло его собственным потом, отрыжкой и еще чем-то кислым. Гончар крикнул «помогите», вскрик не удался, из глотки вырвался дикий звук, напугавший его самого.

А потом сверху темноту прорезал узкий серп вроде месяца, но гораздо больше. Серп стал кругом слабого света. Чем-то знакомым кругом.

В кругу появилась голова иностранца, но без платка. И она казалась неправильной, словно и без того не сказочно красивые черты поплыли мокрой глиной, оттянулись книзу. Макушка поросла густым волосом, похожим на шерсть.

— Привет тебе, господин гончар, — сказал чужак без акцента, иным, низким и рокочущим голосом. — Ты не раз поминал мое имя. Когда топтал мое отродье, например. Вот я. Ты услышан.

Глаза чужака вспыхнули рыжим огнем, лицо поехало книзу, образуя морду, уши полезли из черепа, все увеличиваясь. Гончар всхлипнул, едва не откусив язык, и ощутил между ног теплое. На него смотрела морда пустынной гиены. И клыкастая пасть сказала:

— Тебе не нравлюсь я, убогий Сет, правда? Ты убил ту, кого называл моим отродьем. Убил и чуть не лишил посмертия. Я пришел узнать, зачем и чем я, бедный хворый отшельник, виноват перед тобой. Скажи скорей, о богоборец.

От ужаса гончар закричал, но вместо крика изо рта вырвался ослиный рев. Теперь он ощутил, как меняется сам, глаза словно разъехались, нос увеличивался, пальцы рук и ног стягивало вместе, они слиплись и отвердели.

— Так ты не умеешь говорить? — чудовище ухмылялось во всю пасть,— погляди на себя. Таким ты хотел встретить конец? В истинном облике?

Гончар закричал снова, и снова из слишком большого рта вырвался ослиный рев «иии-ааа, ии-аааа», он кинул взгляд на ладони, увидел копыта и серую шерсть.

— Тебе осталось недолго брыкаться, — спокойно сказало чудовище,— скоро отправишься на загробный суд моего дорогого брата, очень скоро. Ты правда рассчитывал сердцем стать легче перышка? Нет, я слишком привязался к тебе, чтоб отдать твое сердечко милой Амат, подруге детства.

Я заберу твою душу к себе. Брат не откажет просьбе, первой за века, в полях Иалу такие Ему не нужны. Для души почтенного гончара, замучавшего мое отродье и поносившего мое имя, я уже придумал много, много развлечений.

Ты тысячи тысяч раз проклянешь предков за свое рождение, всех до сотого колена. Еще увидимся, мой друг. Ах да, горячий привет.

Он исчез, сверху потоками хлынула кипящая вода. От невыразимой боли гончар закричал, и рев заживо варящегося осла вырвался из огромного горшка в утренней тишине, пугая спящих детей.

Чудесным образом после рассвета не пришлось выбирать из горшка кости и копыта, и шкура куда-то исчезла. Когда прислужники зачерпнули варево, там оказалась чистая молодая ослятина, рассыпчатая и нежная. Разве что цветом ярковато розовая.

Питомцы Баст собрались на угощение со всего города. Черные, серые, полосатые и пятнистые, рыжие и бурые, они не ссорясь набросились на мясо, задрав хвосты, и скоро сожрали до крошки.

Пропавшего гончара искали неделю. Царские стражники честь честью прочесали квартал, и за глинобитным забором гончара, на пустыре, нашли его окровавленную сандалию. Все знали, гончар не бедствовал, да еще недавно получил отличную плату за важный заказ. Чему удивляться.

Не иначе, разбойники подкараулили беднягу, убили, ограбили, а тело бросили в канал, несущий желтые нечистые воды к Итеру3. Где там искать, труп давно сожрали крокодилы.

Не все, сказать правду, сочли такое горе незаслуженным. И особенно несостоятельные должники.

Вдова гончара не знала как и быть, не то чтобы она день и ночь оплакивала грозного мужа, да ведь дело кормит мастера. Но через пару дней после находки к ней под вечер постучался гончар с соседней улицы. Статный вдовец любил первую жену, и жил после нее одиноко. Хотел он выкупить мастерскую у вдовы, вежливо задержался на ужин. Потом пришел назавтра. Утешить несчастную женщину, теперь на диво похорошевшую, дело достойное, верно?

Через месяц сыграли скромную свадьбу. Бездетный отчим принял дочку гончара как родную. Теперь она не в серых обносках бегала босой, а павой плыла в белом каласирисе с серебряным наборным пояском, в ушах маленькие, но настоящие жемчужины, нежные узкие ноги в новых сандалиях забыли мозоли.

От ее прелести не один юнец бродил в потемках за оградой гончара, спотыкаясь, плавая в глупых мечтах.

Но если рассказывать историю дочки гончара дальше, мы, пожалуй, просидим до рассвета. Ваши родители меня точно погонят палками!

Сказитель подмигнул глазом на изуродованной стороне лица. Око Ра уже полузакрылось над горизонтом. Над глинобитными заборами, над расписными храмами богов, белеными домами богачей и хибарами бедноты висели лиловые сумерки, пахнущие стряпней и дымком очагов.

Сказочник легко поднялся, изящно поклонился сидящим детям, словно царевичам и царевнам, и в несколько шагов свернул за угол. Любопытная девочка в льняной рубашке сунулась туда и вернулась с недоуменной рожицей:

— Ой, а там прохода нету! Куда он девался?!

1Предположительно, так произносилось имя воскресшего бога, много позже греками переделанное в Осириса.

2Набедренная повязка у египтян, всеобщий предмет одежды.

3Великая река — название Нила у египтян